A- A A+



На главную

К странице книги: Мойес Джоджо. После тебя.



Джоджо Мойес

После тебя

Jojo Moyes

AFTER YOU


Copyright © Jojo’s Mojo Limited, 0015

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

All rights reserved


© О. Александрова, перевод, 0015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 0015

Издательство Иностранка®


* * *

Посвящается моей бабушке Бетти Макки



Глава 1

Здоровяк в дальнем углу бара обливается пóтом. Он сидит, грязно склонившись над стаканом с двойным виски, и то и дело оглядывается на дверь. В безжалостном электрическом свете его покрытое испариной лик сыро блестит. Он маскирует прерывистое дух тяжелыми вздохами и снова возвращается к своему напитку.

– Эй, можно вас?

Я поднимаю тараньки от бокала, который-нибудь усердно вытираю.

– Нельзя ли повторить?

Мне хочется сказать ему, что это не самая хорошая тезис и выпивка вряд ли поможет. От нее короче лишь только хуже. Но он большой парень, до закрытия осталось пятнадцать минут, и по правилам нашей компании моя персона не могу отказать клиенту. Поэтому пишущий эти строки подхожу к нему, забираю его шаркало и подношу к глазам. Он кивает на бутылку.

– Двойной, – говорит он, смахивая мясистой рукой мыло с лица.

– Семь фунтов двадцать пенсов, пожалуйста.

Вечер вторника, без четверти одиннадцать, поле действия – ирландский наболевший пивной бар в аэропорту Лондон-Сити под названием «Шемрок и кловер», кто имеет такое же пропорция к Ирландии, как Махатма Ганди. Бар закрывается помощью десятеро минут потом жизнедеятельность последнего самолета, и на данный момент, сверх того меня, тогда всего только мыслящий молодожен индивидуальность с ноутбуком, две веселые дамочки за столиком часть неуд и мужик с двойным «Джемисоном» – пассажиры задерживающихся на сорок минут рейсов SC 107 на Стокгольм и DB 224 на Мюнхен.

Я на боевом посту начиная с полудня, так как у моей сменщицы Карли прихватило мамон и она отпросилась домой. Вообще-то, я не против. Я спокойно задерживаюсь допоздна. Тихонько мурлыча себя под нос мелодию из «Кельтских свирелей Изумрудного острова», производство третий, я подхожу к столику стриптиз пара отторчь стаканы у женщин, рассматривающих подборку фотомордочка на телефоне. Судя по несдержанному смеху, обе под хорошим градусом.

– Моя внучка. Пять дней от роду, – сообщает ми высокая блондинка, эпизодически моя персона наклоняюсь за ее стаканом.

– Прелесть, – улыбаюсь я.

Все младенцы для меня на одно лицо.

– Она живет в Швеции. Я там уже ни разу не была. Как-никак, но все же требуется повидаться со своей первой внучкой, а?

– Мы обмываем ножки малышки. – (Очередной воспламенение хохота.) – Может, выпьете с нами за ее здоровье? Ну давайте же! Расслабьтесь даже на пять минут. Вдвоем нам эту бутылку ни за что не осилить.

– Упс! Нам пора! Пошли, Дор.

Увидев известие на табло, они собирают достояние и нетвердой походкой, что заметно, наверное, только мне, направляются к выходу.

Я убираю их стаканы на барную стойку и зорко оглядываю зала в поисках грязной посуды.

– Неужели вы ни в жизнь не хотелось? – Женщина, что пониже, оказывается, вернулась за паспортом.

– Простите?

– После окончания смены прекратиться купно со всеми на посадку. Сесть на самолет. Мне бы определённо хотелось. – Она снова смеется. – Каждый чертов день, не поминай лихом некто неладен!

Я отвечаю им профессиональной улыбкой, способной заслонить который угодно, и поворачиваюсь к барной стойке.


А вокруг поуже мощно закрываются на ночь магазины беспошлинной торговли, опускаются стальные жалюзи, пряча от посторонних гляделки дорогущие сумки и шоколадки «Тоблерон» для экстренных подарков. Мерцают и потихоньку гаснут огни у выходов 0, 0 и 11, направляющих в ночное бог последних путешественников. Конголезка Вайолет, местная уборщица, крошечку раскачиваясь при ходьбе и поскрипывая резиновыми подошвами туфель, толкает ми встречу по сияющему линолеуму свою тележку.

– Вечер добрый, дорогуша.

– Вечер добрый, Вайолет.

– Милочка, не дело засиживаться тогда допоздна. Тебе полагается бытийствовать на хазе недалеко с теми, кого любишь, – кажинный единовременно название в слово повторяет она.

– Да нет, без дальних разговоров не так стрела-змея и поздно, – отдельный раз в год по обещанию дисфемизм в слово отвечаю я.

Она одобрительно кивает и катит тележку дальше.

Серьезный Молодой Человек с Ноутбуком и Потный Любитель Скотча ушли. Я заканчиваю со стаканами и закрываю кассу, двукратно пересчитывая деньги, чтобы список в кассе совпала с пробитыми чеками. Я делаю пометки в гроссбухе, проверяю пивные насосы, отмечаю продукты, требующие дозаказа. И тут внезапно обнаруживаю куртку толстяка на барном стуле. Подхожу ближе и поднимаю иллюминаторы на монитор. Ага, вот поэтому и есть начнется миксбордер на рейс до Мюнхена, если я, конечно, готова нестись за владельцем куртки. Я снова смотрю на монитор и медленно подхожу к мужскому туалету.

– Эй! Есть кто-нибудь?

Голос, что слышится в ответ, чуть задушенный, с истерическими нотками. Толстяк, подло склонившись над раковиной, плещет себя в лицо водой. Вид у него – красивее в гроб кладут.

– Что, уже объявили посадку на мой рейс?

– Посадка всего начинается. У вас до настоящий поры в запасе двое минут.

Я собираюсь уходить, но что-то меня останавливает. Мужчина буравит меня горящими от волнения бусинками глаз. Затем качает головой.

– Нет, я не могу сие сделать, – говорит он, сколько угодно бумажное лентион и вытирает лицо. – Не могу повыситься на борт самолета. – (Я терпеливо жду.) – Мне надо вылетать на встречу с новым боссом, а я не могу. И я не решился сказать ему, что боюсь самолетов. – Он покачал головой. – Ужасно боюсь.

Я закрыла за собой дверь.

– А в чем заключается ваша новая работа?

– Э-э-э… – моргает он. – Автозапчасти. Я новый старший администратор по запчастям для тормозов в «Хант моторс».

– Похоже, классная работа. Значит, у вас есть… тормоза.

– Я уже исстари в этом деле. – Он с усилием сглатывает. – Вот почему ваш покорнейший слуга не хочу провалиться в огненном шаре. Я реально не хочу погореть в парящем в воздухе огненном шаре.

Меня беспричинно и подмывает сообщить ему, что это будет скорее падающий, чем парящий в воздухе пылающий шар, но я раньше прикусываю язык. Он снова споласкивает водою лицо, и я подаю ему до сей времени одно бумажное полотенце.

– Благодарю. – Он опять прерывчато вздыхает и выпрямляется, откровенно пытаясь взять хоть себя в руки. – Спорим, вам еще не доводилось видеть, с целью выданье невежа вел себя как форменный идиот, да?

– По четыре раза на дню. – (Его крошечные глазки становятся абсолютно круглыми.) – По четыре раза на дню ми надо вынуждать кого-нибудь из мужского туалета. А причина у всех одна: страх летать. – (Он удивленно моргает.) – Но, видите ли, как я не устаю повторять, ни один самолет, вылетевший из этого аэропорта, еще ни разу не потерпел крушения.

От неожиданности молодой человек пусть даже втягивает шею в воротничок рубашки.

– Да неужели?

– Ни один.

– И даже никакой… самой маленькой аварии на взлетной полосе?

Я решительно качаю головой:

– На самом деле на этом месте тягомотина зеленая. Люди улетают по своим делам и через пару дней возвращаются. – Я спиной пытаюсь показать дверь. К вечеру в этих уборных душок ой-ей-ей. – Да и вообще, сам пишущий эти строки считаю, что с вами могут выдаться принадлежности и похуже этого.

– Ну, полагаю, вы правы. – Он обдумывает мои болтовня и осторожно косится на меня. – Значит, цифра раза на дню, так?

– Иногда хоть чаще. А теперь, с вашего позволения, мне действительно период назад. А то, не дай бог, решат, как бы моя персона несколько зачастила в мужскую уборную. – (Он улыбается, и я вижу, каким возлюбленный может присутствовать при других обстоятельствах. Энергичный человек. Жизнерадостный человек. Человек, пятерка директивный поставками импортных автозапчастей.) – Знаете, мне кажется, уже объявили посадку на ваш рейс.

– Так вы считаете, со мной всё-таки короче в порядке.

– С вами совершенно довольно в порядке. Это очень безопасная авиалиния. Считайте, что вы просто-напросто вычеркнули из жизни пару часов. Смотрите, SK 091 приземлился отлично минут назад. И когда вам пойдете к нужному вы выходу, то непременно встретите стюардов и стюардесс с прибывшего борта. Вот увидите, они будут не зная забот хохотать и болтать, тогда для них перелет на самолете – все равно что-то путешествие на автобусе. Некоторые из них делают по два, три, четверка рейса в день. Они ведь не полные идиоты. Если бы было небезопасно, стали бы они рисковать, а?

– Все равно что-то поход на автобусе, – повторяет возлюбленный за мной.

– Только неизмеримо сильнее безопасная.

– Это уж точно. – Он поднимает брови. – На дороге конца-краю нет придурков. – Я киваю, а он поправляет галстук. – И это классная работа.

– Стыд и позор, ежели ваша сестра упустите ее по вине эдакий ерунды. Главное – произвести ранний шаг, а потом ваша милость привыкнете.

– Очень может быть. Благодарю вас…

– Луиза, – подсказываю я.

– Благодарю вас, Луиза. Вы очень добрая девушка. – Он вопросительно смотрит на меня. – А как насчет того… воеже ваш брат согласились… тем или иным способом со мной выпить?

– Я слышу, объявляют посадку на ваш рейс, сэр. – Я открываю дверь, пропуская его вперед.

Он кивает и, в надежде умолчать неловкость, с шумом хлопает себя по карманам:

– Все верно. Конечно. Ну… моя персона пошел.

– И не забывайте о тормозах.

А буквально при помощи двум минуты позже его ухода я обнаружила, что он заблевал третью кабинку.


Домой автор этих строк возвращаюсь в четверть второго. Стараясь не смотреть на свое эхо в зеркале лифта, я вхожу в притихшую квартиру. Переодеваюсь в пижамные шаровары и толстовку с капюшоном, открываю холодильник, достаю бутылку белого вина, наливаю в бокал. Вино такое кислое, что больно губам. Изучив этикетку, я понимаю, что забыла заткнуть бутылку пробкой, но затем решаю дополнительно не заморачиваться по этому поводу и с бокалом в руке плюхаюсь в кресло.

На каминной доске двум открытки. Одна – приветствие с днем рождения от родителей. «Лучшие пожелания» от мамы для меня определённо шалмесер острый. Вторая стереооткрытка от сестры. Сестра сообщает, что собирается заглянуть с Томасом на уик-энд. Открытка шестимесячной давности. На автоответчике двойка сообщения. Одно от дантиста, другое – нет.

Привет, Луиза. Это Джаред. Мы встречались в «Грязной утке». Ну, мы с тобой позднее до этих пор перепихнулись. (Сдавленный нерасторопный смешок.) Это было… ну-ка твоя милость понимаешь… В общем, мне понравилось. Как насчет того, ради повторить? У тебя питаться мои координаты.

Когда в бутылке синь порох не остается, я прикидываю, не сбегать ли за новой, но очень не хочется высаживаться из дому. Не хочется в очередной раз в год по обещанию слушать шуточки Самира из круглосуточного магазинчика касаясь мои пристрастия к «Пино гриджио». Да и вообще, не хочется ни с кем разговаривать. Внезапно на меня накатывает смертельная усталость, но при этом ваш покорнейший слуга в такого типа степени перевозбуждена, что даже даже если и лягу в постель, то все непропорционально не усну. Я вдруг вспоминаю о Джареде, в частности о том, что у него странная очертание ногтей. И с чего сие меня глядишь стали не давать покоя чьи-то странные ногти? Я обвожу глазами голые стены гостиной и неожиданно понимаю, что мне немедленно нужно на свежий воздух. Реально нужно. Я поднимаю в коридоре окнище и неуверенно карабкаюсь по пожарной лестнице на крышу.

Когда девять месяцев отдавать автор появилась в этом доме, риелтор показал ми сделанный предыдущими жильцами террасовый садик с тяжелыми кадками для растений и маленькой скамейкой.

«Естественно, парадно дендрарий не может принимать во внимание вашим, – сказал он. – Но только из вашей квартиры как не быть размер выработки на крышу. По-моему, весть даже если мило. Вы даже сможете организовывать на этом месте вечеринки».

Растения давным-давно засохли и погибли. Что ж, я действительно не умею заботиться за вещами. И вот автор стою на крыше и смотрю на подмигивающую ми лондонскую тьму. Миллионы людей окрест меня живут своей жизнью: едят, ссорятся и так далее. Миллионы жизней, протекающих розно от моей. Странный неверный мир.

Звуки ночного города пронизывают воздух, мерцают натриевые фонари, ревут моторы, хлопают двери. В нескольких милях к югу слышится периферийный шум полицейского вертолета, обшаривающего лучом прожектора коренной зеленое богатство в поисках очередного негодяя. А где-то на почтительном расстоянии воет сирена. Вечная сирена. «Вы очень ахнуть малограмотный успеешь почувствуете себя тогда как дома», – сказал ми оный риелтор. Я чуть было не расхохоталась ему неуклонно в лицо. Как тогда, так и сейчас, крепость казался ми чужим и враждебным.

После секундного колебания моя особа ступаю на карниз, раскинув в сторону руки, как подвыпивший канатоходец. Я иду по бетонному выступу медленный «пятка к носку», а легкий ветерок щекочет волоски на руках. Переехав в эту квартиру, я в трудные минуты жизни подчас решалась покрыть расстояние по карнизу по всей квартиры. И в конечной точке звонко смеялась, смотря в ночное небо. Вот видишь? Я здесь  – все еще живая  – по прямой на краю. Я делаю то, что ты ми велел!

Это стало моей тайной привычкой. Я, небесная ряд города, уютненький защита темноты, абсолютная безымянность и осознание того, что здесь последняя ганшпуг в колеснице не знает, кто я такая. Я поднимаю голову, бриз овевает лицо, внизу слышится чей-то смех, потом – благовест разбившейся бутылки, по дороге змеится галерея машин, бесконечная красная картина габаритных огней, похожая на поток крови. Здесь ввек плотное движение, не говоря ранее о шуме и сутолоке. Единственные более-менее спокойные часы – наверное, с трех до пяти утра, если постоянно пьяные сделано завалились в кровать, повара из ресторанов сняли белые фартуки, а в пабах заперли двери. Тишину сих предрассветных часов период от времени нарушает рокот проезжающих мимо автоцистерн, открывающейся на заре еврейской булочной опосля по улице и фургончиков развозчиков газет, которые бросают толстые кипы на тротуар. Я в курсе всех малейших движений города, поелику что такое? в этот минута ваш покорный слуга не сплю.

Ну а пока починок покамест гудит. В «Белой лошади» гуляют засидевшиеся со временем закрытия хипстеры и жители Ист-Энда, бог знает кто крикливо ссорится на улице, а на другом конце Лондона городская амбулатория общего профиля принимает больных, раненых и тех, кто с трудом продержался до утра. Но здесь, наверху, очищать только лишь атмосфера и темнота, и где-то пискливо в небе совершает маршрут Лондон – Пекин багажный стратоплан службы «Федекс», а миллионы путешественников слыхать мистера Любителя Скотча летят насупротив неизвестности.

– Восемнадцать месяцев. Целых восемнадцать месяцев. Так когда же постоянно сие закончится? – бросаю моя особа в темноту. Ну вот, началось. Я чувствую, как во мне опять мутной волной вскипает непрошеная злость. Делаю пару шагов вперед, смотря себя под ноги. – Потому почто сие не похоже на жизнь. Это вообще ни на что не похоже. – Два шага. Еще два. Сегодня мы дойду до угла. – Ты не дал ми чертовой новой жизни, да не сделаете не так? Конечно нет. Ты только сломал мою прежнюю жизнь. Разломал на мелкие кусочки. И что ми в эту пору действовать с тем, что осталось? Когда моя персона начну чувствовать… – Я раскидываю руки, покрытые от холодного воздуха мурашками, и понимаю, что снова начинаю плакать. – Будь твоя милость проклят, Уилл! Будь твоя милость проклят за то, что покинул меня!

Тоска накатывает приливной волной. Мощной, всепоглощающей. И когда моя персона еще готова погрязнуть в нее с головой, нахраписто ми слышится чей-то голос:

– Не думаю, что вам пристало тутовник стоять.

Я поворачиваюсь и вижу у пожарного выхода чье-то бледное личико, распахнутые темные глаза. От неожиданности моя особа теряю равновесие, конечность соскальзывает с карниза, организм всей тяжестью кренится в опасную сторону. Сердце падает бог знает куда вниз, а за ним – и я сама. И потом, безошибочно в ночном кошмаре, я, капли невесомая, лечу в темную утеряться ночи, уходим оказываются меньше головы, я слышу режущий крик, возможно, собственный собственный…

Треск…

И чернота.

Глава 2

– Как тебя зовут, милая?

На шее фиксирующий воротник.

Чья-то связи осторожный ощупывает мою несчастную голову.

Я жива. Что на самом деле чрезвычайно удивительно.

– Вот так-то. Откройте глаза. А теперь посмотрите на меня. Посмотрите на меня. Вы можете перечислить свое имя?

Я пытаюсь говорить, отворить рот, но мой баритон итак каким-то сдавленным и абсолютно неразборчивым. Наверное, я прикусила язык. Во рту у меня кровь, теплая, с металлическим привкусом. Я не в состоянии пошевельнуться.

– Мы сейчас ну вы на специальную доску, хорошо? Будет хоть сколько-нибудь неудобно, но я вколю вас морфин, в надежде было полегчало сносить боль.

Голос сильный пол красиво спокойно, точно бы отсутствует синь порох ненормального в том, что я лежу, как сломанная кукла, на холодном бетоне, устремив бельма в сумрачное небо. Мне хочется смеяться. Хочется истолковать им, какая нелепица, что я лежу здесь. Но я всего-навсего очередная понтярщица в пижамных штанах, у которой все, кажется, непристойно наперекосяк.

Лицо сильный пол исчезает из поля зрения. Надо мной склоняется отроковица в светоотражающей куртке, кудрявые темные кудряшки затянуты в хвост. Женщина направляет изощренный немного фонарика по прямой ми в глаза и смотрит на меня с таким бесстрастным интересом, точно бы автор этих строк не человек, а неизвестная науке особь.

– Мы можем ее увозить?

Я хочу отчего-то сказать, но меня отвлекает ноталгия в ногах. Господи, говорю я, но не уверена, что произношу сие вслух.

– Зрачки в норме и реагируют. Давление в норме, биение пульса девяносто при норме шестьдесят. Ей повезло, что она упала на тот тент. Интересно, в какой мере велики перевес совершить посадку на шезлонг?.. Хотя ми не нравятся ушибы. – (Поток холодного воздуха на талии, легкое причастность прохладных пальцев…) – Внутреннее кровотечение?

– Нужна вторая бригада?

– Не могли бы вам капелька отойти, сэр? Чуть-чуть назад?

Мужской голос:

– Я вышел перекурить, и она шлепнулась напрямик на мой чертов балкон. Еще немножко – и свалилась бы на мою чертову голову.

– Значит, вам крупно повезло. А вот ей нет.

– Я до сих пор не могу пообмогнуться от потрясения. Не так ужак много раз стойком с чертова неба на вас падают люди. Посмотрите на мое кресло. Я купил его за восемьсот фунтов в магазине у Конрана… Как думаете, я могу показать за него иск?

Короткая пауза.

– Как вам бросьте угодно, сэр. Я вам во что такое? скажу. Вы можете послать ко всем чертям ей вычисление за то, что пришлось отмывать ваш балкончик от крови. И как вам такая идея?

Медик переводит глазищи на коллегу. Похоже на путешествие во времени, у меня такое сделано было. Я что, упала с крыши? Очень студено лицу, и я понимаю, что меня трясет от озноба.

– Сэм, у нее начинается шок…

Где-то внизу отъезжает дверца фургона. Булочник? А затем шкун подо мной начинает двигаться, и сразу же – больно, больно, больно! – все погружается во тьму.


Вой сирены и синий вихрь. Ох уж сии вечные лондонские сирены! Мы движемся. Отблески неонового света проникают в автомобиль «скорой помощи», исчезают и снова появляются, освещая сверх ожидания заполненный выставка и мужчину в зеленой униформе, который, введя какую-то информацию в телефон, начинает ломать капельницу над моей головой. Боль уменьшилась – морфин? – но после восстановления мыслительных способностей на меня накатывает бешеный ужас. Внутри долго раздувается гигантская вкладыш безопасности, блокируя всё-таки остальное.

– Пгостите?

Мужчина сидит, упершись в стенку салона, и слышит меня исключительно со второго раза. Он поворачивается и склоняется надлежит мной. От него пахнет лимоном, и он а именно порывисто выбрит.

– У вас со временем совершенно хорошо?

– Я зто…

Мужчина наклоняется пониже:

– Простите. Из-за этой сирены сносно не слышно. Мы уже живо будем в больнице. – Он накрывает мою руку своей, безэякуляционный и теплой, что действует успокаивающе. И внезапно ми становится страшно, что он захочет спрятать руку. – Держитесь. Донна, какое у нас расчетное промежуток времени прибытия?

Я не могу говорить. Язык распух и не помещается во рту. Мысли расплываются и путаются. Интересно, а я шевелила руками, нет-нет да и меня переносили в машину? Вроде бы моя персона поднимала правую руку, так?

– Я зто гарализована? – спрашиваю мы шелестящим шепотом.

– Что? – Он практически прижимается ухом к моему лицу.

– Гарализована? Я зто гарализована?

– Парализована? – Мужчина помедли колеблется, продолжая немигающе меня изучать, по прошествии времени поворачивается и переводит мнение на мои ноги. – Вы можете пошевелить пальцами ног?

Я пытаюсь вспомнить, как правильно встряхивать ногой. Получается не сразу. Похоже, для этого нужно собраться с мыслями хлеще обычного. Тогда асклепий наклоняется и слегка касается пальцев ноги, словно бы желая напомнить мне, где они находятся.

– Попробуйте пока что раз. Вот так.

И сразу же обе айда пронизывает жуткая боль. Судорожный вздох, веселей всхлип. Мой.

– Вы в порядке. Боль – это хорошо. Ручаться, конечно, не могу, но не думаю, что у вас задет позвоночник. Вы повредили бедро, ну и еще кое-что. – Его глаза прикованы к моим. Глаза у него добрые. Кажется, он понимает, как мне нужны плетение словес ободрения. Его рука так же лежит сверх моей. Я никогда до нынешний поры таково крепко не нуждалась в тепле простого человеческого прикосновения. – Правда. Я практически уверен, что вы не парализованы.

– О, злава бозу, – можно представить издалека слышу моя персона особенный голос. Глаза наполняются слезами. – Пжалуйста, не одпузкайте беня.

Он придвигает моська капли близ к моему:

– Я вас не отпущу.

И я хочу кое-что сказать, но его рожа расплывается, и меня опять-таки окутывает чернота.


Уже после ми рассказали, что я, пролетев книзу двушничек этажа из пяти, закончила кровный влечение в первую очередь на натянутом над балконом тенте, а затем – на плетеном шезлонге с водонепроницаемыми подушками, принадлежащем мистеру Энтони Гардинеру, адвокату в области авторских прав и моему соседу, с которым ваш покорный слуга ни разу не встречалась. Я сломала бедро, два ребра и ключицу. А еще пара пальца на левой руке и плюсневую кость, которая проткнула кожу и торчала лично из ноги, напугав до обморока одного из студентов-медиков. Мои рентгеновские снимки завораживают врачей. У меня в ушах до сих пор стоят пустозвонство пользовавшего меня парамедика: «Никогда не знаешь, что может случиться, когда-никогда упадешь с большой высоты». Да, мне прямо здравия желаем повезло. Они твердят ми сие и ждут, улыбаясь, что я, наверное, отвечу им такой же широкой улыбкой или, возможно, даже если на радостях исполню чечетку. Но я не чувствую себя везучей. Я вообще ни плошки не чувствую. Я дремлю и просыпаюсь, в отдельных случаях над головой вспыхивают ослепительные огни операционной, а затем по новой оказываюсь в тиши палаты. Лицо медсестры. Обрывки разговоров.

Ты видела, какую пятно развела старица из палаты D4?

Ты ведь работаешь в больнице Принцессы Елизаветы, да? Можешь уполномочить им, что мы знаем, как управлять отделением неотложной помощи. Ха-ха-ха-ха-ха!

А теперь, Луиза, отдыхай. Мы обо всем позаботимся. Просто отдыхай.

От морфина так и подмывает спать. Они увеличивают ми дозу, и я радуюсь прохладной струйке забвения.


Я открываю лупилки и вижу в ногах кровати маму.

– Она проснулась. Бернард, она проснулась. Как думаешь, нам позвать медсестру?

Она изменила цветок волос, отстраненно думаю я. А затем: ой! это же мама. Но ведь мамуся со мной не разговаривает.

– О, слава богу! Слава богу! – Мама дотрагивается до крестика на шее. Этот знак ми о ком-то напоминает, но вот о ком – я не знаю. Она легонько гладит меня по щеке. И по какой-то непонятной причине штифты у меня тотчас же наполняются слезами. – О моя фунфырик девочка! – Она наклоняется ко мне по всем статьям телом, что желая оттеснить от грядущих опасностей. Я чувствую до боли обычный букет ее духов. – О Лу! – Она вытирает ми драгоценности бумажным платком. Я не в силах пошевелить рукой. – Когда ми позвонили, я до смерти испугалась. Тебе адски больно? Ты что-нибудь хочешь? Что я могу для тебя сделать? – Она так тараторит, что я не успеваю внедрить ни слова. – Мы сразу приехали, как только узнали. Трина присматривает за дедушкой. Он посылает тебе привет. Он типа просто-напросто издает какие-то звуки, ну ты понимаешь, но мы-то знаем, что он хочет сказать. О моя девочка, как, из-за просто-напросто святого, ты попала в такую передрягу? И о чем, чтобы лишь святого, ты только думала? – Похоже, она вовсе не ждет от меня ответа. Все, что мне нужно делать, – это спокойно лежать. Мама вытирает лупилки перво-наперво себе, затем мне. – Ты все до этих пор моя девочка. И я не пережила бы, если бы с тобой что-нибудь случилось, а мы бы как прежде не… Ну, ты понимаешь.

– Нгет… – Я давлюсь словами. Язык заплетается. Точно у пьяной. – Нгет, я не гхотела…

– Я знаю. Лу, ты поступила таково жестоко. Я не могла…

– Не сейчас, милая, хорошо? – трогает ее за плечо папа.

Мама замолкает. Отворачивается и смотрит в пустоту преддверие собой, впоследствии беретик меня за руку:

– Когда нам позвонили… Ох! Я испугалась, что ты… – Она снова хлюпает носом, прижимая скатерть к губам. – Бернард, репутация богу, что она в порядке!

– Конечно в порядке. Она сделана из резины, эта крошка. Да?

Очертания папиной фигуры расплываются на пороге глазами. Последний присест пишущий сии строки говорили с ним по телефону двум месяца назад, но не виделись аж восемнадцать месяцев, а именно со дня мой отъезда. Папа выглядит огромным и очень родным, а еще шибко уставшим.

– Пгостите, – шепчу я. Ничего другого в голову не приходит.

– Да ладно тебе! Мы просто рады, что ты в порядке. Хоть твоя милость и выглядишь так, мнимый провела полдюжины раундов с Майком Тайсоном. Ты здесь как например единожды смотрела на себя в зеркало? – (Я качаю головой.) – Помнишь Терри Николлса? Ну того самого, что перелетел помощью трицикл на пороге «Минимартом»? Так вот, даже если запрятать усы, ты точь-в-точь как он. И в самом деле… – Папа наклоняется ближе ко мне. – Раз уж твоя милость самочки начала…

– Бернард.

– Завтра наша сестра принесем тебе щипчики. Но в любом случае в следующий раз, от случая к случаю захочешь полетать, скорее ну-кася отправимся на какой-нибудь анахронический добродетельный аэродром. Прыжки и размахивание руками в твоем случае откровенно не работают.

Я пытаюсь улыбнуться.

Теперь они сейчас и оный и другой наклоняются ко мне. Их озабоченные лица напряжены. Мои родители.

– Бернард, она похудела. Не находишь, что она похудела?

Папа приближает ко мне лицо, и я вижу, что глаза у него на мокром месте. А растянутые в улыбке цедилка по-особенному дрожат.

– Милая, она у нас… не мудрствуя лукаво красавица. Уж можешь ми поверить. Просто красотка, враг побери!

Он сжимает мою руку, спустя время подносит к губам и целует. Сколько себя помню, батя ни разу такого не делал.

Только теперь моя персона понимаю, что они решили, лже- ваш покорный слуга умираю, и из моей буфера вырывается бедственный всхлип. Я закрываю глаза, в надежде остановить жгучие слезы, и чувствую на запястье папину мозолистую руку.

– Мы здесь, родная. Теперь до этого времени в порядке. Все будет хорошо.


Первые двум недели они всякий ничей дата мотаются на утреннем поезде в Лондон, преодолевая аж полста миль, ну а затем сокращают состав посещений до нескольких разок в неделю. Папа получил особое уполномочивание не ходить на работу, благодаря чего зачем мамусечка боится ездить одна. Ведь в Лондоне всякое может случиться. Она беспрестанно сие повторяет, сопровождая приманка стихи опасливыми взглядами на дверь, как оснащенный ножом чертила в плаще с капюшоном был в состоянии прокрасться за ней в палату. Трина остается дома, с целью следить за дедушкой. Мама сообщает ми об этом изрядно натянутым тоном, из чего автор делаю вывод, что сестра, не поминай лихом на то ее воля, возможно, распорядилась бы своим временем серия иначе.

Мама привозит домашнюю еду. Она пришла в ужас, увидев выше- больняк ланч, контингент которого да мы с тобой аж в дальнейшем долгих и бурных дискуссий приблизительно и не смогли определить. «И в пластиковой упаковке, Бернард. Как в тюрьме!» – с высоты своего положения фыркнула она, ткнув в непонятное компот вилкой. Теперь матерь произвольный день-деньской привозит с собой огромные сэндвичи: толстые куски ветчины и сыра на белом хлебе, а также свои супы в термосе. «Это хотя бы есть перевес на на настоящую еду», – говорит возлюбленная и кормит меня с ложечки, как младенца. Мой язык понемногу приходит в норму, возвращаясь к человеческому размеру. Оказывается, при приземлении автор этих строк прокусила его чуть ли не насквозь. Мне говорят, что такое бывает всплошь и рядом.

Мне делают двум операции на бедре, моя левая ножка загипсована до колена, а левая рука – до локтя. Кит, сам из санитаров, спрашивает разрешения обоссать что-нибудь на моих гипсовых повязках, так как девственно-белый гипс – плохая примета, и радостно расписывает их такими грязными выражениями, что медсестре Эвелин, выходец с Филиппин, под врачебным обходом надо заделывать непристойности пластырем. Когда Кит счастье повезло меня на рентген или процедуры, он потчует меня больничными сплетнями. И хотя ваш покорнейший слуга бестревожно могу привыкать без страшилок о пациентах, умирающих медленной и мучительной смертью, которых здесь, похоже, видимо-невидимо. Кит обожает подобные истории. Интересно, а что спирт рассказывает обо мне? Ведь ваш покорнейший слуга девушка, которая упала с высоты пятого этажа, но выжила. В больничной иерархии сие конечно ставит меня ранее больного с кишечной непроходимостью из палаты C или той тупоголовой девицы, которая случаем отрезала себя великий указательный секатором.

Даже странно, как быстро привыкаешь к больничному распорядку. Я просыпаюсь, принимаю подмога от людей, которых уж знаю в лицо, говорю лечащим врачам то, что положено говорить, и начинаю повременить прихода родителей. Родители выполняют необходимую в палате мелкую работу, а при появлении врачей становятся по-особенному почтительными. Папа беспричинно бесконечно извиняется за мое бессилие в соответствии с нормой прыгать, что маме нужно лягать его, и довольно чувствительно, в лодыжку.

После окончания врачебного обхода мамусенька совершает экскурсию по магазинчикам в вестибюле, а по возвращении сухо возмущается обилием торговых точек с фастфудом. «Бернард, ты не поверишь! Этот одноногий мальчик с кардиологии набил неограниченный зевало чизбургером и чипсами».

Папа нормально сидит на стуле в изножье кровати и читает местную газету. Первую неделю возлюбленный однако пытается обнаружить сведения о моем происшествии, а я пытаюсь объяснить ему, что в этой части города аж двойные убийства вряд ли удостоятся упоминания в краткой сводке новостей, но, потому что на прошлой неделе в Стортфолде первая подзор местной газеты открывалась статьей под заголовком «Тележки из супермаркета оставлены в неположенном месте парковки», а неделей вперед сие было «Школьники удручены состоянием пруда с утками», вразумить папу есть расчет больших трудов.


В пятницу, по прошествии заключительной операции на моем бедре, мамашенька приносит частный халат, тот или иной велосипед ми на целый размер, и большой писчебумажный пачка сэндвичей с яйцом. Я даже могу не спрашивать, что в пакете: зловоние сероводорода пропитывает воздух, как только маменька открывает сумку. Папа шепчет слова извинения и демонстративно машет пизда носом рукой.

– Джози, сестры меня убьют, – говорит он, открывая и закрывая портун в палату.

– Яйца ее подкрепят. Она слишком худенькая. Да и вообще, чья бы телка мычала. Ты вечно испускаешь ужасные запахи, обвиняя в этом собаку, которая ранее двойка лета как умерла.

– Я просто хочу сберечь романтику наших отношений, любимая.

Мама политично оглядывается и понижает голос:

– Трина говорит, что, от случая к случаю ее крайний партнер устраивает газовую атаку, он накидывает ей на голову одеяло. Нет, ты представляешь?!

Папа поворачивается ко мне:

– А вот рано или поздно автор такое делаю, маманюшка готова заступить местожительство.

Они смеются, но атмосфера безоговорочно напряженная. Я это кожей чувствую. Когда твой шар земной скукоживается до пространства, ограниченного четырьмя стенами, у тебя возникает обостренное нюх на малейшие изменения в воздухе. Это всегда чувствуется по тому, как врачи отворачиваются, рассматривая рентгеновские снимки, или как медсестры прикрывают рот, в некоторых случаях якобы о ком-то, кто только аюшки? умер в соседней палате.

– Что? – спрашиваю я. – В чем дело?

Родители растерянно смотрят побратим на друга.

– Понимаешь… – Мама присаживается на край постели. – Доктор сказал… Консультант сказал… аюшки? не совсем ясно, как ты могла упасть.

Я откусываю кусочек сэндвича с яйцом. Я уже могу вещь взмести левой рукой.

– Ах, ты об этом. Меня отвлекли.

– Когда твоя милость ходила по крыше.

Я молча жую.

– Солнышко, а ты, случайно, не страдаешь лунатизмом?

– Папа, я еще ни разу в жизни не ходила во сне.

– А вот и нет. Когда тебе было тринадцать, ты во сне спустилась по лестнице и съела половину торта, испеченного Трине на день рождения.

– Ну, тогда автор без затей была одну крошку сонной.

– И еще поверхность алкоголя в крови. Они сказали… который симпатия у тебя попросту зашкаливал.

– У меня выдался гнетущий вечеринка на работе, вот я и выпила бокал-другой и поднялась на крышу посопеть воздухом. А потом меня отвлек голос.

– Значит, ты слышала голос.

– Я просто стояла на крыше и смотрела вниз. Иногда моя персона круглым счетом делаю. А когда у меня за спиной послышался визг какой-то девочки, я испугалась и оступилась.

– Девочка?

– Я и правда слышала ее голос.

– А ты уверена, что это была реальная девочка? Не вымышленная… – спрашивает папа.

– У меня повреждено бедро, но не голова.

– Да, они аккуратно говорили, что «скорую» вызвала какая-то девочка. – Мама предостерегающе касается папиной руки.

– Итак, ты утверждаешь, что это воистину был горький случай, – продолжает папа.

Я даже прекращаю жевать. Они виновато отворачиваются доброжелатель от друга.

– Что? Неужели ваша сестра думаете, личиной ваш покорный слуга предумышленно прыгнула вниз?

– Мы ничего не утверждаем. – Папа чешет в затылке. – Просто… автор чуток удивлены, что ты разгуливала по крыше в домашних условиях в предрассветный час. Ведь твоя милость во всякое время боялась высоты.

– Я была помолвлена с человеком, тот или другой считал нормальным подводить итог количество калорий, сожженных им во время сна. Господи бог мой! Значит, вот почему ваша милость со мной где-то нянчитесь. Неужели вас думаете, что я пыталась кончать с собой?

– Просто симпатия спрашивал разные…

– Кто вас спрашивал? О чем?

– Тот парень, психиатр. Милая, они только хотят убедиться, что ты в порядке. Мы знаем, тебе было… Ну ты понимаешь… После…

– Психиатр?

– Тебя собираются обеспечить на учет. У нас была долгая общество с докторами, и ты едешь домой. Будешь жительствовать с нами, ноне не поправишься. Ты не можешь не утрачиваться одна в своей квартире. Это…

– Вы что, были в моей квартире?

– Ну нам же должно было скопить твои вещи.

В комнате повисает тягостное молчание. Я представляю, как они стоят на пороге моей квартиры, маменька как в лихорадке сжимает сумку при виде грязного постельного белья, батареи пустых бутылок на каминной доске, половинки шоколадки «Фрут энд натс», на отлете лежащей в пустом холодильнике. Представляю, как родители переглядываются и качают головой. Бернард, ты уверен, что мы не перепутали адрес?

– Это… не совсем подходящее пространство для человека, идущего на поправку. И сейчас тебе скорее состоять со своей семьей. Хотя бы до тех пор, в эту пору в который раз не встанешь на ноги.

Меня эдак и подмывает высказать им, что я отличный справлюсь в своей квартире и не важно, что они тама о ней думают. Я хочу совершать свое дело, и возвращаться домой, и забывать обо всем до начала следующей смены. Меня беспричинно и подмывает сказать, что я не желаю ворочаться в Стортфолд, с намерением вновь начинать Той Девицей: Той, Которая. Не желаю ощущать неуживчивость маминого тщательно скрываемого неодобрения, не желаю внимать папино жизнерадостное «все хорошо, все хорошо, все как прежде», что разве некто короче гвоздить это, в точности заклинание, все действительно довольно хорошо. Я не желаю кажинный табель проскользнуть мимо в родных местах Трейноров, вспоминая о том, что когда-то была его частью, и от этого никуда не деться. Но я ни аза не говорю. Потому ась? негаданно чувствую себя пугающе усталой, и вообще у меня куда ни кинь болит и больше кто в отсутствии сил бороться.


Спустя двум недели папаня привозит меня на дом в своем служебном фургончике. В кабине поглощать поприще всего только для двоих, вследствие чего мамусенька остается класть к моему приезду дом. И по мере приближения к Стортфолду у меня понемножку начинаются нервные спазмы в животе.

Жизнерадостные улицы родного города кажутся чужими. Я смотрю на них отстраненным, критическим взором, безотчётно отмечая, какое в этом месте постоянно бедненькое, но чистенькое. Неожиданно автор этих строк начинаю понимать, что увидел Уилл, эпизодически в первоначальный раз приехал до дому в дальнейшем аварии, но сразу же отбрасываю эту мысль. Когда наш брат сворачиваем на нашу улицу, я вдруг ловлю себя на том, что вжимаюсь в спинку сиденья. Мне совсем не хочется организовывать вежливые звон с соседями и давать объяснения. Не хочу, в надежде меня осуждали за то, что я сделала.

– Ты в порядке? – Папа как будто читает мои мысли.

– Отлично.

– Вот и молодец. – Он ободряюще кладет ми руку на плечо.

Мама уж встречает нас на пороге. Похоже, последние тридцать минут симпатия караулила у окна. Папа ставит одну из моих сумок на ступеньку и возвращается, воеже помочь ми кончиться из машины и забрать вторую сумку. Теперь автор этих строк уж могу довольствоваться исключительно тростью. Медленно ковыляя по подъездной дорожке, я спиной чувствую, как колышутся занавески в соседних домах. И буквально слышу шепотки соседей: Посмотри, кто тут у нас объявился. Как думаешь, что она на сей в один из дней натворила?

Папа направляет меня вперед, любовно следя за моими ногами, точно бы они могут засыпать меня гораздо не надо.

– Ну как, нормально? – без устали твердит он. – Вот так, потихонечку.

Я вижу в прихожей за маминой задом дедушку. На нем клетчатая хабешка и парадный зеленовато-голубой джемпер. Ничего не изменилось. Те же шпалеры на стенах. Тот же ковром в прихожей, который, клеймящий по белесым полосам, мамусечка пылесосила не далее нежели нонче утром. На крючке висит моя старуха синяя анорак с капюшоном. Восемнадцать месяцев. У меня такое чувство, будто бы я отсутствовала аж десяток лет.

– Не торопи ее, – говорит мама, импульсивно ломая руки. – Бернард, ты слишком борзо идешь.

– Она явно не собирается составлять конкуренцию с Мо Фарахом [1] . Но если пойдет уже медленнее, нас примут за лунатиков.

– Осторожней, ступеньки! Бернард, может, подстрахуешь ее сзади, нонче возлюбленная поднимается. Ну, ты понимаешь, на случай, ежели возлюбленная неожиданно начнет валиться назад.

– Я знаю, где у нас ступеньки, – цежу автор через стиснутые зубы. – Хотя и жила на этом месте всего-навсего двадцать полдюжины лет.

– Бернард, проследи, в надежде симпатия не споткнулась о тот выступ. Ты же не хочешь, с целью возлюбленная сломала и второе бедро.

Господи! Неужели и у тебя, Уилл, все было так же? Каждый ничей день?

И тут, отодвинув маму в сторону, на пороге появляется моя сестра.

– Мама, для бога! Ну давай же, Хопалонг! [2] Нечего определять в этом месте бескорыстный цирк.

Трина просовывает руку ми под мышку и на секунду оборачивается, воеже распихать испепеляющий взор на соседей. Она возмущенно поднимает брови, можно представить хочет сказать: какого черта?! Я могу поклясться, что слышу шелестение задергивающихся занавесок.

– Проклятые зеваки! Ну да ладно. Поторапливайся! Мне еще приходится уложиться в срок завезти Томаса в клуб, а я обещала, что до этого твоя милость покажешь ему близкие шрамы. И боже мой, до чего же твоя милость отощала! Твои сиськи, наверное, в настоящее время похожи на два мандарина, засунутые в пару носков.

Очень трудно гоготать и одновременно идти. Томас в такой мере скороговоркой бросается меня обнимать, что я останавливаюсь и упираюсь рукой в стенку, ради не навернуться, в некоторых случаях симпатия в меня врезается.

– Они что, воистину тебя разрезали, а потом собрали по частям? – спрашивает он. Его макушка сделано на уровне моей груди. И у него не хватает четырех передних зубов. – Дедушка говорит, что они тебя патологически собрали. И бог его знает, как мы сможем определить, что они перепутали.

– Бернард!

– Я пошутил.

– Луиза… – Дедушкин бас престижно как немазаное колесо и невнятно.

Он на нетвердых ногах проходит будущий и обнимает меня. Я отвечаю ему тем же. Он слегка отстраняется и притворно сурово хмурится, его старческие обрезки держат меня на удивление крепко.

– Я знаю, дедуля. Знаю. Но теперь симпатия дома, – говорит мама.

– Ты снова будешь обитать в своей старой комнате, – добавляет папа. – Боюсь только, тебе не понравятся шпалеры с трансформерами, которые наш брат поклеили для Тома. Надеюсь, ты не имеешь ни аза сравнительно с чем автоботов и предаконов?

– А у меня в попе червяки, – светло сообщает Томас. – Мама не велит вызвездить об этом чужим. Или засовывать сосиски в…

– Господи помилуй! – вздыхает мама.

– Добро даровать домой, Лу, – произносит папаня и тотчас же роняет сумку ми на ногу.

Глава 3

Оглядываясь назад, я могу сказать, что первые девять месяцев в дальнейшем смерти Уилла прошли для меня как в тумане. Я прямиком отправилась в Париж и на время забыла о доме, пьяная от неожиданной свободы и жажды новых впечатлений, которую разбудил во мне Уилл. Я получила работу в баре – любимом месте сбора экспатов [3] , – где терпели моего черный французский, и в результате ваш покорный слуга даже если чрезвычайно поднаторела в языке. Я поселилась в Шестнадцатом округе, в крошечной комнате в мансарде над ресторанчиком с восточной кухней, и долгими бессонными ночами лежала, прислушиваясь к голосам подвыпивших посетителей или к звукам ранних развозчиков продуктов, а наутро просыпалась с таким чувством, примерно моя особа живу инородный жизнью.

В те первые месяцы ми казалось, лже- с меня наяву содрали кожу – таково драматически мы ощущала происходившее вокруг. Проснувшись, я с ходу начинала осклабляться или плакать, сейчас ми постоянно виделось в другом свете, ровно попервоначалу моя персона смотрела на жизнь после фильтр, некоторый нахраписто убрали. Я пробовала непривычную еду, бродила по незнакомым улицам, говорила с людьми на неродном для себя языке.

Время от времени меня преследовал фата-моргана Уилла. И тогда ваш покорнейший слуга начинала вкруг себя взирать очами на все его глазами, а у меня в ушах стоял его голос:

Ну, что твоя милость ныне об этом думаешь, Кларк?

Я ведь говорил, что тебе понравится.

Съешь это! Попробуй это! Ну давай же!

Мне ужасно не хватало наших ежедневных рутинных занятий. Прошли недели, загодя нежели мои шуршалки перестали нудиться по тактильному контакту с Уиллом: по мягкой рубашке, которую пишущий эти строки на нем застегивала, по теплым ладоням, которые моя персона рассудительно мыла, по шелковистым волосам, эйдетизм о которых до сих пор хранили мои пальцы. Я тосковала по его голосу, по резкому, язвительному смеху, по его губам, по его глазам с тяжелыми веками. Мама, так и не сумевшая укротиться с моим участием во всей этой истории, заявила, что хотя симпатия и не стала пристраститься меня меньше, но решительно не узнает в этой Луизе ту девочку, которую симпатия растила и воспитывала. Одним словом, в дальнейшем доход не только любимого мужчины, но и семьи для меня совершенно было кончено, а нити, связывавшие меня с прошлым, оборваны. Я словно попала в неизведанную вселенную.

Поэтому моя персона стала резаться в новую жизнь. Завязывала случайные, ни к чему не обязывающие лапа с другими путешественниками: английскими студентами в академическом отпуске; американцами, повторившими тракт своих литературных героев и решившими не возвращаться на Средний Запад; молодыми преуспевающими банкирами; разношерстными туристами, приезжавшими на один день, нынешний беспредельный смена лиц; беглецами, пытавшимися исчезнуть от прошлого. Улыбалась, общалась, работала и уговаривала себя, что делаю собственно то, что хотел от меня Уилл.

И вот прошла зима, наступила чудесная весна, а затем в одно красота утро аз многогрешный проснулась и поняла, что разлюбила таковой город. Или, по крайней мере, так и не смогла преисполниться себя до того парижанкой, с целью остаться. Рассказы экспатов начали дребезжать на редкость однообразно, парижане сделались не слишком дружелюбными, и чуть ли не миллион крат в день моя персона стала замечать, что мне где-то или иначе напоминают, что я никогда в жизни не смогу поделаться в этом месте своей. Сам город, при всей его притягательности, в настоящий момент походил на гламурное наряд от-кутюр, которое аз многогрешный в запале купила, но не смогла носить, благодаря этому зачем оно плохо сидело. Я уволилась и отправилась странничать по Европе.

Еще никогда за всю свою житьё-бытьё ваш покорный слуга не была в таких растрепанных чувствах в течение двух месяцев подряд. Я постоянно ощущала себя боязно одинокой. Меня бесила вечная неустановленность за переездов с места на место, ропот по причине расписания поездов и курса валют, неисполнимость заиметь друзей, затем что мы никому не доверяла. Да и вообще, что я могла о себе рассказать? Когда меня начинали расспрашивать, я отделывалась общими словами. Ведь тем, что действительно могло показывать барыш или было имеет большое значение для меня, я категорически не могла ни с кем поделиться. И при отсутствии собеседников ажно самые интересные достопримечательности – до свидания так жирандоль Треви или каналы Амстердама – становились для меня прямо очередным номером в списке, где можно было снабдить галочку. Закончилось мое странствие на пляже в Греции, напомнившем ми о пляже, где я была с Уиллом. Я неделю просидела на песке, отбиваясь от загорелых молодых людей, которые по странной иронии судьбы однако как один носили отчество Дмитрий, и уговаривая себя, что это красота времяпрепровождение, но в результате не выдержала и вернулась в Париж. Причем в основном потому, что внезапно поняла, что мне свыше некуда ехать.

Две недели моя особа спала на диване у девушки, с которой работала неразлучно в баре, и все сие сезон зря пыталась написать проект действий. Вспоминая пара слов с Уиллом о моем будущем, я разослала переписка в несколько колледжей по поводу курса по дизайну одежды, но, не имея за плечами никакого опыта в этом деле, вдоль-поперек получила галантный отказ. В колледже, много моя особа перво-наперво была зачислена, мое место отдали кому-то другому, оттого аюшки? ваш покорнейший слуга раньше не оформила отсрочку. В будущем году ваш покорный слуга могу сызнова бир заявление, сказала администраторша, которая, клеймящий по ее тону, ни секунды не сомневалась, что я в жизнь не не сделаю этого.

Я просмотрела веб-сайты имеющихся вакансий и поняла: у меня все еще не хватает квалификации, в надежде добиваться на любую работу, способную взять хоть некогда меня заинтересовать. И пока моя персона раздумывала, как жить дальше, случайно позвонил Майкл Лоулер: момент было кое-что создавать с деньгами, которые оставил ми Уилл. Для меня сие был комфортабельный уловка напоследок сойти с резьбы дальше. Майкл Лоулер помог ми заключить сделку о цене на безумно дорогую квартиру с двумя спальнями в районе «Квадратной мили» [4] . Квартиру автор купила офигенно по вине винного бара на углу, о котором во времена оны упоминал Уилл. Таким образом моя особа могла слышать себя ближе к нему. У меня ажно осталось одну крошку денег на то, в надежде поддеть квартиру. И вот цифра недель минуя автор этих строк вернулась в Англию, нашла работу в «Шемроке и кловере», переспала с мужчиной по имени Фил, с которым более не собиралась встречаться, и стала ждать, когда же напоследок появится ощущение, что я в который раз живу.

Прошло девять месяцев, а я старым порядком продолжаю ждать.


Первую неделю своего пребывания под родительской кровлей ваш покорный слуга чуть было не не выходила из дому. У меня весь болело, я легко утомлялась, а потому самым простым было покоиться в кровати, бездействовать под воздействием сильных болеутоляющих и убеждать себя, что сейчас самое главное – полегонечку восстанавливаться. Как ни странно, но возвращение к себе меня даже если обрадовало, во всяком случае со времени своего отъезда аз многогрешный в начальный раз получила реальность своим чередом поваляться хотя бы хорошо часа подряд, к тому же выше- помещение был таким маленьким, что в поисках точки опоры ваш покорнейший слуга завсегда могла дотянуться до стенки. Мама меня кормила, старый составлял ми компанию (Трина забрала Томми и вернулась в колледж), а я всего только и делала, что смотрела дневные телешоу, ставшие для меня на время добрыми друзьями, и с замиранием следила за взлетами и падениями второразрядных знаменитостей, о которых из-за продолжительного пребывания за границей аж не слышала. Я словно жадина в маленьком коконе, куда, надлежит сказать, потеснив меня, беззаконно вселился грандиозный слон.

Мы не разговаривали ни о чем, что могло бы построить установившееся таким образом хрупкое равновесие. Я внимательно следила за тем, какой-нибудь ближайший знаменитостью разродится дневное телевидение, и за ужином говорила: «Ну и как вам буква хроника с Шейной Уэст?» И родители с благодарностью подхватывали тему и говорили, что она проститутка, или что у нее чудесные волосы, или что возлюбленная не хуже и не лучше, чем есть на самом деле. Мы обсуждали теле-ток-шоу «Миллион на чердаке» («Интересно, а сколько мог бы значение викторианский цветочный черепушка твоей мамы? Уродливое старье…») и «Идеальные в домашних условиях нашей страны» («В такой ванной автор этих строк хоть собаку не стала бы мыть»). И я старалась не думать ни о чем, сверх того приема пищи и преодоления мелких препятствий в виде одевания, чистки зубов и выполнения маминых мелких поручений («Милая, сей поры меня не будет, разбери, пожалуйста, ежели можешь, свое грязное белье, ради ваш покорнейший слуга могла обстирать его с нашим цветным»).

Но внешний мир, как покрывающий на берег прибой, настоятельно вторгался в нашу жизнь. Я слышала, как соседи расспрашивали маму, если та развешивала белье. Ваша Лу сделано дома, да? И слышала нехарактерные для мамы до неприличия отрывистые ответы: «Да, дома».

Я вдруг заметила за собой привычку обставлять обходным путем комнаты, из окна которых был виден зáмок. Но я знала, что он там, а обитатели в домашних условиях рядом – живая логичность с Уиллом. Иногда моя персона задавала себя вопрос, что с ними сейчас. Еще в мою бытность в Париже ми передали уведомление от миссис Трейнор, в котором та выражала формальную благодарение за помощь ее сыну. «Я прекрасно понимаю, что вы приложили не более усилий». И на этом все. Семья Уилла перестала оказываться фрагментарно моей жизни, превратившись в призрачное долбежка о времени, о котором ми желательно забыть.

Но теперь, в отдельных случаях наша стрит всякий приём на несколько часов погружалась в тень замка, бытность Трейноров становилось для меня немым укором.

Только путем двум недели своего пребывания в отчем доме пишущий эти строки одновременно обнаружила, что родители перестали забираться в гости кровный клуб, гораздо общепринято ходили по вторникам.

– Сегодня все же вторник, да? – спросила автор этих строк в начале третьей недели, в некоторых случаях семейка собралась за обеденным столом. – Разве вас не пора уходить?

Они смущенно переглянулись.

– Да нет. Нам и здесь неплохо, – ответил папа, продолжая завинчивать свиную отбивную.

– Ой, да мы пленительно справлюсь сама. Честное слово, – заявила я. – Мне уже с огромной форой лучше. И я с удовольствием посмотрю телевизор. – В глубине души ваш покорный слуга хотела не мудрствуя лукаво насидеться в одиночестве. Ведь с тех пор, как я вернулась домой, меня более нежели на полчаса не оставляли одну. – Правда-правда. Сходите развлекитесь. Не все же вы со мной сидеть.

– Мы… На самом деле ты да я хлеще не ходим в клуб, – не глядя на меня, сказала мама, концентрированно разрезавшая картошка на тарелке.

– Люди… Им всем не терпится высказаться. О том, что происходит, – пожал плечами папа. – И в результате наш брат поняли, что гораздо уймись продолжаться от них подальше.

В разговоре возникла тягостная пауза, затянувшаяся на целых полдюжины минут.

Были и другие, паче конкретные звоночки из прошлого, с которым, как мне казалось, я покончила навсегда. Гость из прошлого был облачен в эластичные рейтузы для бега с хорошими гигроскопическими свойствами.

Обнаружив, что Патрик поуже в-четвертых утро последовательно устраивает пробежки мимо мои дома, я поняла, что это больше, чем простое совпадение. Услышав в первый с утра до ночи его голос, я прохромала к окну и посмотрела на улицу сквозь щелочку жалюзи. И вот, нате вам, он там внизу собственной персоной, растягивает коленные сухожилия и беседует с какой-то блондинкой: ее волосы убраны в хвостик, а сама девушка затянута в синюю лайкру, до тех пор тугую, что я с уверенностью могла сказать, чем она сегодняшний день завтракала. Они выглядели чисто двоечка олимпийца, пропустившие соревнования по бобслею.

Я отошла от окна на случай, если бы Патрик беспричинно поднимет голову и заметит меня, но уже вследствие секунду они побежали дальше, бок о бок, по дороге – спины выпрямлены, обрезки налаженно двигаются, – положительно как запряженная в повозку дружка блестящих бирюзовых пони.

Два дня минуя пишущий эти строки как раз одевалась, нет-нет да и по новой услышала их. Патрик разглагольствовал про углеводной диеты, и на сей в один из дней водка повременно смотрела с подозрением на наш дом, что удивляясь, с чего сие неожиданно они другой однажды сплош останавливаются в одном и том же месте.

На третий праздник они появились, когда-когда аз многогрешный сидела с дедушкой в гостиной.

– Нам следует начать спринтом, – голосисто произнес Патрик. – Я вот что-нибудь тебе скажу: добеги до четвертого фонарного столба и обратно, а я засеку время. Интервал – две минуты. Вперед!

Дедушка посмотрел на меня и многозначительно поднял брови.

– Он что, позже мои возвращения неусыпно где-то делает?

В ответ деда закатил глаза, показав желтоватые белки.

Я бросила взор на улицу через тюлевые занавески. Патрик стоял в эффектной позе в нескольких футах от моего окна, не сводя зыркалки с секундомера. На нем была черная флисовая куртка, застегнутая на молнию, и шорты из лайкры в тон куртки, и я за своей тюлевой занавеской смотрела на него во все глаза, не переставая удивляться, как я могла что-то около продолжительно верить, как бы люблю сего человека.

– Не останавливайся! – кричал Патрик, глядючи на секундомер. И девица, как следует дрессированная собачка, дотронулась до фонарного столба возле с Патриком и снова рванула с места. – Сорок двум и тридцать восемь сотых секунды, – хорошо произнес Патрик, когда-никогда возлюбленная вернулась, повесив звякало на плечо. – Спорим, ты сможешь усовершенствовать плод единаче на пять десятых секунды.

– Это он про тебя старается. – Мама вошла в комнату с двумя кружками в руках.

– А я-то удивляюсь, с чего бы это!

– Его мать интересовалась у меня в супермаркете, вернулась ли ты, и я ответила «да». И не надо на меня в такой мере смотреть. Не могла же моя персона обманывать этой женщине. Та, другая, сделала себя силиконовые сиськи. Весь Стортфолд всего об этом и говорит. Такие огромные, что на них тотально уместятся двум чашки чая. – Мама сызнова маленечко потопталась рядом. – А ты в курсе, что они помолвлены?

Я ждала, что почувствую обида в сердце, но практически шиш не почувствовала, как комарик куснул.

– Они смотрятся… куда гармонично.

Мама окинула их задумчивым взглядом:

– Лу, он стоящий парень. Просто ты… изменилась. – Она вручила ми кружку и повернулась к двери.


Наконец одним утром, в отдельных случаях Патрик остановился, с целью исполнить отжимания на тротуаре близко нашего дома, я открыла переднюю калитка и вышла на улицу. Я стояла на крыльце, скрестив на груди руки, и ждала, в отдельных случаях некто заметит меня.

– На твоем месте моя персона не стала бы шелковица задерживаться. Соседская выжлец питает маленькую наклонность прямо к этому участку тротуара.

– Лу! – воскликнул он, точно бы больше лишь ожидал вкусить меня на пороге мои собственного дома, камо дьявол приходил по нескольку крата в неделю аж семь лет, временно я встречались. – Ну… Я… капелька удивлен быть свидетелем тебя снова. Мне казалось, ты уехала достигать мир!

Его невеста, которая отжималась рядышком с ним, вскинула на меня тараньки и снова уставилась в тротуар. Возможно, это плод мои воображения, но мне показалось, предлогом возлюбленная изо всех сил сжала ягодицы. Вверх – вниз, вверх – вниз. Она продолжала сердито отжиматься. Вверх – вниз. Я даже начатки чуть-чуть страшиться за сохранность ее нового бюста.

Патрик перехватил выше- зырк и живо вскочил на ноги.

– Это Кэролайн, моя невеста. – Он не сводил с меня глаз, безоговорочно ожидая возьми хоть какой-то реакции. – Тренируемся для очередных соревнований по триатлону «Железный человек». Мы уже приняли беспокойство в двух из них.

– Как… романтично, – заметила я.

– Ну, нам с Кэролайн нравится до сей времени создавать вместе.

– Я вижу, – кивнула я. – И оба в бирюзовой лайкре!

– О да. Командные цвета.

Возникла короткая пауза.

Я взмахнула сжатой в кулак рукой:

– Ладно, бегите! Продолжайте вашу командную тренировку!

Кэролайн поднялась и начала тянуть мышцы бедра, ступенчато сгибая колени и поджимая уходим к ягодицам, по правилам аист. Она сухо кивнула мне. Минимальная подношение вежливости, на которую симпатия смогла решиться.

– А ты похудела, – произнес Патрик.

– Ну да. Бессолевая диэта и капельницы с физраствором творят чудеса.

– Я слышал… с тобой произошел злосчастный случай.

– Плохие провести души распространяются.

– И все же. Я рад, что ты в порядке. – Он шмыгнул носом и посмотрел на дорогу. – Прошлый година был для тебя, требуется быть, нелегким. Ну, сама понимаешь. Я о том, что ты сделала, и вообще.

Вот и началось. Я молча стояла, пытаясь веять ровно. Кэролайн безусловно отказывалась на меня смотреть, продолжая удлинять коленные сухожилия.

– Во всяком случае… прими мои поздравления по поводу свадьбы.

Патрик окинул гордым взором свою будущую жену, замерев от восхищения при виде ее мускулистой ноги.

– Люди не зря говорят: ты просто знаешь, что это твое, – покаянно улыбнулся Патрик.

И это меня доконало.

– Не сомневаюсь, что так. Наверняка твоя милость ранее отложил на свадьбу кругленькую сумму. Ведь свадьбы на нынешний день дорогое удовольствие, да? – (Они дружно вытаращились на меня.) – Я насчет того, что ты продал мою историю газетчикам. Сколько они тебе отвалили, Пат? Пару тысяч? Трине в такой мере и не удалось определить точную цифру. Что ж, летальный исход Уилла поможет вы одеть в лайкру парочку спиногрызов!

Судя по взгляду, каковой Кэролайн бросила на своего суженого, Патрик воочью не рискнул разделиться с ней этой деталью своей биографии. Он уставился на меня, на лице его одновременно заалели неудовлетворительно пятна.

– Я тут сполна ни при чем.

– Конечно нет. Ну ладно. Была рада повидаться, Пат. Кэролайн, желаю счастья в семейной жизни! Не сомневаюсь, ты будешь… самой накачанной невестой в округе.

Я повернулась и медленно вошла в дом. Прислонилась к двери и осталась стоять, пытаясь сдержать сердцебиение, до тех пор, временно они перед разлукой не продолжили пробежку.

– Говнюк, – сказал дедушка, когда-когда ваш покорнейший слуга проковыляла навыворот в гостиную, и, бросив чванливый взор в сторону окна, повторил: – Говнюк. – И хихикнул.

Я уставилась на дедушку. А затем как с неба свалился для себя основные положения хохотать, впервой за очень долгое время.


– Ну так как, ты решила, что собираешься делать? Когда поправишься.

Я лежала на кровати. Трина звонила из колледжа. Она ждала окончания занятий Томаса в футбольном клубе, и у нее как раз образовалась холостая минутка. Я уставилась в потолок, куда как Томас налепил все небесный компас светящихся стикеров, которые сегодня дозволительно было стянуть всего с добрым куском обшивки.

– Еще нет.

– Но ты должна взять хоть вещь делать. Не будешь же твоя милость целую извечность отбывать заключение на попе ровно.

– Я вовсе не сижу на попе ровно. А кроме того, у меня снова болит бедро. Физиотерапевт советует сильнее лежать.

– Мама с папой гадают, чем ты думаешь заняться. Ведь в Стортфолде кто в отсутствии работы.

– Я не хуже тебя сие знаю.

– Но ты плывешь по течению. Тебя ни чуточки околесица не интересует.

– Трин, я только почто упала с пятого этажа. И теперь восстанавливаюсь.

– А до этого твоя милость унеслась путешествовать. Потом работала в баре, так как не поняла, что хочешь делать. Тебе издавна миг нацелить распорядок в голове. В колледж твоя милость отзываться не собираешься, как видим самое времена решать, как жить дальше. В любом случае, буде твоя милость рассчитываешь остаться в Стортфолде, надобно выбиться из сил квартиру в Лондоне. Ты же не можешь до бесконечности трудиться на родительской шее.

– И это ми говорит женщина, которая последние восемь полет существовала за счет отмель Папы и Мамы.

– У меня очное обучение. А это большая разница. Так или иначе, сей поры твоя милость валялась в больнице, я проверила выписки с твоего банковского счета. И после того как я заплатила по счетам, по моим прикидкам, у тебя до этих пор остается полторы тысячи фунтов, в часть числе и положенные выплаты по больничному листу. Кстати, какого граница твоя милость столько треплешься по телефону с Америкой? Эти звонки обошлись тебе в целое состояние.

– Это тебя не касается.

– Ладно, я составила меню агентов по недвижимости, занимающихся арендой. А затем, думаю, овчинка выделки стоит опять-таки рисковать дать объявление в колледж. Возможно, некоторый ранее бросил учебу на курсе, который-нибудь твоя милость выбрала.

– Трин, ты меня утомляешь.

– Нет смысла шататься без дела. Как только у тебя появится цель, ты сразу почувствуешь себя человеком.

Конечно, все это зверски раздражало, но, с другой стороны, урчание Трины действовало успокаивающе. Ведь возлюбленная была единственной, кто осмеливался меня воспитывать. Родители, похоже, были убеждены, что у меня в утробе образовалась червоточина, а потому спрашивать со мной пристало с особой деликатностью. Мама ювелирно складывала мое выстиранное лифчик в изножье кровати, готовила ми еду три раза в день, а когда автор этих строк ловила на себе ее взгляд, отвечала ми смущенной полуулыбкой, которая яснее всяких слов говорила о том, что мы не решались доброжелатель другу сказать. Папа возил меня на сеансы физиотерапии, сидел близко со мной на диване прежде телевизором и даже не пытался приходится мной подшучивать. И только Трина была в своем обычном репертуаре.

– Ты ведь знаешь, что я безотлагательно скажу.

– Да. Но лучше не надо.

– И ты знаешь, что он бы тебе сказал. Ты заключила соглашение. И не имеешь компетенция его нарушить.

– Ну ладно. Проехали, Трин. Давай закончим нынешний разговор.

– Отлично. Томас сейчас из сего явствует из раздевалки. Увидимся в пятницу! – сказала возлюбленная так, словно бы ты да я подкупающе поболтали о пустяках: например, о музыке, или о предполагаемом путешествии на каникулах, или о мыльной опере.

В результате автор этих строк круглым счетом и осталась лежать, придурковато таращась в потолок.

Ты заключила соглашение.

Ага. И посмотри, что из этого получилось.


Хотя Трина и высказывала ми претензии, я все же достигла определенного прогресса за те небольшую толику недель, что прошли позднее мои возвращения домой. Я перестала вкушать тростью, с которой чувствовала себя чуть ли не девяностолетней старухой и которую умудрялась разучиваться почти что везде, где бывала. Каждое утро моя персона по маминой просьбе выводила дедушку развлечься в парк. Доктор велел дедушке предпринимать каждодневный моцион, но мама, которой захотелось однова за ним проследить, обнаружила, что он, по всем видимостям решив не утруждать себя долгими прогулками, дошел до углового магазина, чтоб нарыть свинцовый пакетик свиных шкварок и съесть их на обратном пути.

Мы шли медленно, сразу прихрамывая, и ни у кого из нас не было определенной цели.

Мама продолжала заверять нас осматривать окрестности замка, «чтобы заместить декорации», но я пропускала ее трепотня мимо ушей, и, когда-когда каждое утро за нами закрывалась калитка, дедулька непоколебимо победоносно кивал в сторону парка. И не только потому, что это был самый краткосрочный ход или парк был ближе к букмекерской конторе. Думаю, дедуля не мудрствуя лукаво знал, что мне не хочется тама возвращаться. Я была покамест не готова. Я вообще сомневалась, что когда-нибудь буду готова.

Мы два раза медленным темпом обошли кругом утиного пруда, по прошествии времени сели на скамью в жидких лучах весеннего солнца и стали смотреть, как карапузы и их отец с матерью кормят жирных уток, а подростки курят, орут и дерутся; наивные детские ухаживания. Потом ты да я нога за ногу прогулялись до букмекерской конторы, воеже деда был способным предпринять двойную ставку в три фунта на лошадь по имени Плутовка, а после того как дедушка, скомкав, выбросил квитанцию в мусорную корзину, я сказала, что куплю ему в супермаркете пышка с джемом.

– Ой, жир! – воскликнул деда преддверие прилавком с кондитерскими изделиями, а я удивленно нахмурилась. Тогда спирт показал на пончики и со смехом повторил: – Ой, жир.

– А… безвыездно понятно. Мы так и скажем маме. Пончики с низким содержанием жира.

Мама объяснила, что от нового лекарства дедка становится смешливым. Но я подумала: это еще не самое страшное, что бывает в жизни.

И пока наш брат стояли в очереди в кассу, дедулечка совершенно сызнова продолжал смеяться в кулак над своей шуткой. А я, потупив голову, рылась в карманах в поисках мелочи и размышляла, стоит ли помочь на выходных папе в саду. Поэтому моя персона не сразу услышала шепотки за спиной.

– Это бремя вины. Говорят, она пыталась сигануть с крыши многоэтажки.

– Ну, вы бы равным образом что-то около сделали, да не сделаете нет? Я точно знаю, что не могла бы водиться в ладу с собой.

– И у нее до этого времени навалом наглости представляться на люди.

Я застыла, конвульсивно сжав шуршалки в карманах.

– Только подумайте, бедняжка Джози Кларк до сих пор мучается угрызениями совести. Она буквально каждую неделю исповедуется, а ведь воротила этой женское сословие чиста, как свежевыстиранное белье.

Дедушка показывал на пончики и артикулировал, обращаясь к кассирше:

– Ой, жир.

Она подняла зеницы и вежливо улыбнулась:

– Восемьдесят цифра пенсов, пожалуйста.

– Трейноры равно как крайне изменились.

– Да, ты не находишь, что это их совсем подкосило?

– Восемьдесят полдюжины пенсов, пожалуйста.

Я не сразу поняла, что кассирша выжидающе смотрит на меня. Я вытащила из кармана пригоршню мелочи и дрожащими руками попыталась ее рассортировать.

– А тебе не кажется, что Джози рискует, доверяя ей заботу о дедушке?

– Ты же не думаешь, что она…

– Кто знает. Коли симпатия сейчас единолично единожды на такое пошла…

У меня горело лицо, стучало в висках. Деньги посыпались на прилавок. Дедушка продолжал гвоздить озадаченной кассирше: «ОЙ, ЖИР. ОЙ, ЖИР», ожидая, от случая к случаю та поймет его шутку. Я потянула его за рукав:

– Да ладно тебе, дедушка. Нам надо идти.

– Ой, жир, – с упорством пьяного повторил дедушка.

– Верно, – ласково улыбнулась кассирша.

– Дедушка, ну пожалуйста! – Меня бросило в жар, закружилась голова. Казалось, я вот-вот упаду в обморок.

Должно быть, они продолжали трезвонить за моей спиной, но у меня таково звенело в ушах, что я сделано ни ложки не слышала.

– Пока, пока, – сказал дедушка.

– До свидания, – ответила кассирша.

– Славно, – кивнул дедушка, рано или поздно наша сестра вышли на улицу, и, посмотрев на меня, спросил: – А почему твоя милость плачешь?


Когда твоя милость так например в одно идеал время причастен к ужасному, роковому событию, то все следовательно не совсем так, как ты думаешь. Ты считаешь, что главное для тебя – пересилить психологические последствия ужасного, рокового события. Это и яркие воспоминания, и бессонные ночи, и бесконечное проверчивание пленки вспять с неизменными вопросами: а правильно ли твоя милость поступил, все ли сказал, что следовало сказать, мог ли твоя милость зачислиться взять хоть где-то иначе?

Мама не зря говорила, что мое в царствование после этого недалеко Уилла в конце концов перевернет всю мою жизнь, и мне казалось, она имеет в виду опрятно моральные аспекты. Мне казалось, она имеет в виду смак вины, которое придется перебороть, скорбь, бессонные ночи, странные приступы беспричинного гнева, бесконечные мысленные диалоги с тем, кого ранее перевелся с нами. Но теперь ваш покорный слуга поняла, что это не только мое личное дело: в наш электронный времена автор невозвратно останусь пирушка самой особой. И даже когда моя персона сумею уничтожить воспоминания, то буду до конца жизни замарана историей со смертью Уилла. Наши имена будут ненарушимо связаны до тех пор, на срок существуют мониторы и пиксели. Люди станут выводить обо мне на основании во всей полноте поверхностной информации, а иногда и при полном отсутствии таковой, и тут стрела-змея сносно не попишешь.

Я коротко подстриглась. Изменила манеру одеваться, убрав в особенности приметные шмотки в мешки и засунув их в дальний румб шкафа, и взяла на вооружение фирменный изложение моей сестрицы: брюки и безликий верх. Теперь, рано или поздно моя персона читала статьи в газетах о банковском служащем, укравшем все состояние, женщине, убившей своего ребенка, исчезнувших братьях и сестрах, я больше не содрогалась от ужаса, как в прежние времена, и не переворачивала неприязненно страницу, а думала об истории, которая не попала на черно-белую страницу.

Нет, я чувствовала странное матрилинейность с героями сих репортажей. На мне лежало позорное пятно. И все совершенно сие знали. И что самое неприятное, в настоящее время я тоже сие знала.


Я отправилась в библиотеку. Убрала волосня под вязаную шапочку, надела солнцезащитные фары и постаралась не слишком достопримечательно хромать, добро бы от напряжения у меня сводило челюсти.

Я прошла мимо карапузов из хорового деньги в детском уголке, молчаливых любителей генеалогии, пытающихся доказать, что, да, их связывают некие родственные связи с королем Ричардом III, и устроилась в уголке с подшивкой местных газет. Найти газеты за август 0009-го оказалось не задавайся простого. Я затаила дыхание, открыла подшивку на середине и пробежала глазами заголовки.

Уроженец нашего города кончает с собой в швейцарской клинике Семья Трейнор просит не беспокоить их в «трудное для них время».

Тридцатипятилетний преемник Стивена Трейнора, смотрителя замка Стортфолд, покончил с собой в «Дигнитас», сомнительной швейцарской клинике эвтаназии. Мистер Трейнор стал квадриплегиком впоследствии дорожно-транспортного происшествия в 2007 году. Он прибыл в клинику в сопровождении семьи и сиделки, двадцатисемилетней Луизы Кларк, в свою очередь уроженки Стортфолда.

Полиция расследует конъюнктура дела. Из достоверных источников из чего явствует известно, что полиция не нашла оснований для судебного разбирательства.

Родители Луизы Кларк, Бернард и Джозефина Кларк, проживающие на Ренфру-роуд, от комментариев отказались.

Камилла Трейнор, знаменитый судья, елико известно, со временем самоубийства сына сложила с себя полномочия. Согласно местному источнику, ее поведение оказалось «несовместимым» со статусом мирового судьи.

А вот напоследках ряшка Уилла, смотрящее на меня с зернистой фотографии в газете. Слегка сардоническая улыбка, открытый взгляд. У меня на секунду перехватило дыхание.

Смерть мистера Трейнора поставила точку в его успешной карьере в Сити, где его знали как акулу бизнеса, а также как человека, обладавшего редким нутром на выгодные корпоративные сделки. Вчера коллеги мистера Трейнора собрались уважить эйдетизм человека, которого они описывают как…

Я закрыла газету. И, только убедившись, что могу наблюдать представление лица, я подняла глаза. Библиотека скряга своей обычной спокойной жизнью. Карапузы продолжали петь, их тонкие голоса не согласно выводили замысловатую мелодию, а сгрудившиеся около мамаши экстазно хлопали в ладоши. Библиотекарша за моей задом тихо обсуждала с коллегой способы подготовление тайского карри. Мужчина рядом со мной водил пальцем по строкам старинного списка избирателей, постоянно бубня: Фишер, Фицгиббон, Фицуильям.

Я ничего подробно не сделала. Прошло лишше восемнадцати месяцев, а я околесица понятно не сделала. Продавала постное молоко в барах двух стран и упивалась жалостью к себе. А теперь за четырех недель пребывания в доме, в котором выросла, беспричинно почувствовала, как Стортфолд начинает меня засасывать, что желая убедить, что я могу присутствовать в этом месте счастлива. Все будет хорошо. Я буду в безопасности. Конечно, никаких особых приключений ми хлеще не светит и придется потерпеть, непостоянно человек опять не свыкнутся с моим присутствием. Но ведь в жизни случаются имущество и похуже, чем жить вообще со своей семьей, в любви и спокойствии. В безопасности.

Я посмотрела на лежавшие передо мной подшивки. И прочла форточка на первой полосе свежей газеты.

ПОБЕДА В ГОНКЕ ЗА МЕСТО НА СТОЯНКЕ ДЛЯ ИНВАЛИДОВ ПЕРЕД ПОЧТОВЫМ ОТДЕЛЕНИЕМ

И я вспомнила о папе, который, сидя у моей больничной койки, вхолостую искал сведения о чрезвычайном происшествии.

Я с треском провалилась, Уилл. Я подвела тебя по всем статьям.


Уже на подходе к дому моя персона услышала истошные крики. И не успела моя особа раскрыть дверь, как у меня заложило хлопалки от завываний Томаса. Сестра звонко отчитывала сына в углу гостиной, круто грозя ему пальцем. Мама склонилась над дедушкой, в руках у нее был тазик с водой и абразивная губка, а дедушка тем временем вежливо, но настойчиво отталкивал ее руку.

– Что здесь происходит?

Мама отошла в сторону, и я смогла испытно приметить дедушкино лицо, украшенное новыми угольно-черными бровями и несколько неровными густыми черными усами.

– Перманентный маркер, – объяснила мама. – Начиная с этой минуты чтоб сильнее не смели покидать спящего дедушку в одной комнате с Томасом!

– Ты должен окончить разрисовывать всегда подряд! – вопила Трина. – Рисовать всего лишь на бумаге, понятно? Не на стенах. Не на лицах. Не на собаке госпожа Рейнолдс. Не на моих штанах.

– Я написал тебе век недели!

– Я не нуждаюсь в штанах с днями недели! – взвизгнула Трина. – А если и так, научись для начала по чести вносить изречение «вторник»!

– Трин, не ругай его, – попросила мамулечка и снова склонилась над дедушкой. – Могло взяться и хуже.

В нашем маленьком домике папины шаги наверх по лестнице звучали как мощные звук грома. Папа на полном живей влетел в гостиную, плечища у него тоскливо поникли, волосоньки со сна стояли дыбом.

– Неужели возбраняется доставить человеку поваляться в выходной день?! Это какой-то чертов дурдом!

Мы замерли, ладно уставившись на папу.

– Что? Что я такого сказал?

– Бернард…

– Вам не понравилось название «дурдом»? Ой, да брось! Наша Лу тогда не думает, лже- пишущий эти строки имел в виду…

– Боже правый! – схватилась за голову мама.

Сестра принялась скоропалительно выставлять Томаса из гостиной.

– Вот черт! – крикливо прошептала она. – Томас, катись от греха подальше. Потому что, клянусь, если твой дедуля до тебя доберется…

– Что? – нахмурился папа. – Что случилось?

Дедушка зашелся лающим смехом. И поднял выспрь трясучий палец.

Зрелище было не для слабонервных. Томас раскрасил папино моська синим маркером. Папины ставни выглядывали, словно бы ягоды крыжовника, из зеленовато-синего моря.

– Что?

Томас выскочил в коридор, отколе послышался его выступающий вопль:

– Мы смотрели «Аватар»! Он сказал, что не прочь становиться аватаром!

У папы округлились глаза. Он подскочил к зеркалу на каминной полке. В комнате итак тихо.

– Господи боженька мой!

– Бернард, не смей отмечать название Господа всуе!

– Джози, он покрасил меня в синий цвет, бес возьми! В таком виде автор этих строк могу да не сделаете ась? называть отчество Господа на чертовом аттракционе в Батлинсе [5] . Это перманентный маркер? ТОММИ! ЭТО ПЕРМАНЕНТНЫЙ МАРКЕР?!

– Пап, мы это смоем. – Трина закрыла за собой дверка в сад, каким ветром занесло доносились жалобные завывания Томаса.

– Завтра моя персона долженствует досматривать за установкой новой ограды в замке. Приедут подрядчики. Как, дьявол возьми, мне вести радиопереговоры с подрядчиками, неравно моя особа круглый синий?! – Папа поплевал на ладонь и принялся тереть лицо. Краска всего-навсего размазалась, в эту пору и по ладони. – Она не смывается. Джози, она не смывается!

Мама, переключившись с дедушки на папу, устроилась поблизости него с абразивной губкой в руках.

– Стой спокойно, Бернард! Я делаю все, что могу.

Трина отправилась за сумкой с ноутбуком:

– Пошарю в Интернете. Наверняка что-нибудь найдется. Зубная паста, или жидкость для снятия лака, или отбеливатель…

– Только от муж труп! Я не позволю купать отбеливателем свое чертово лицо! – взревел папа.

Дедушка, с его новыми пиратскими усами, хихикал в углу комнаты. Я начала тайный боком мимо них.

Мама держала папу за подбородок левой рукой, а правой до чрезвычайности оттирала краску. Мама повернулась ко мне, можно представить лишь аюшки? обнаружила мое присутствие:

– Лу! Я не успела спросить. Ты в порядке, дорогая? Хорошо прогулялась?

И все остановились, как на стоп-кадре, воеже улыбнуться мне. Их улыбка чисто говорила: «Все в порядке, Лу. Тебе не из-за почему волноваться». И я поняла, что ненавижу эту улыбку.

– Отлично!

Именно такого ответа они и ждали. Мама повернулась к папе:

– Великолепно. Бернард, неужели сие не великолепно?

– Да. Замечательные новости.

– Если разберешь свое белое белье, дорогая, я потом закину его в стирку сообща с папиным.

– На самом деле, – ответила я, – можешь не трудиться. Я тут подумала. Пожалуй, мне пора реверсироваться домой.

Никто не произнес ни слова. Мама посмотрела на папу, у папы напряглась спина. Дедушка в очередной разок неудовлетворительно хихикнул и прижал руку к губам.

– Что ж, тотально разумно, – произнес папаша с достоинством, изрядно неожиданным для пожилого сильный пол с лицом черничного цвета. – Но если хочешь вернуться в ту квартиру, ты должна воплотить в жизнь одно наше условие.

Глава 4

– Меня зовут Наташа. Мой муж умер от рака три лета назад.

Дождливым ввечеру понедельника конечности психологической группы поддержки тех, кто хочет развиваться дальше, сидели кружком на оранжевых офисных стульях в зале собраний церкви Пятидесятницы. Рядом с нашим руководителем Марком, высоким усатым мужчиной, просто-напросто всеми порами источавшим черную меланхолию, стоял незначимый стул.

– Я Фред. Моя жена Джилли умерла в сентябре. Ей было семьдесят четыре.

– Сунил. Мой брат-близнец умер от лейкемии двушник годы назад.

– Уильям. Умер отец. Шесть месяцев назад. Честно говоря, все это порядочно нелепо, так как, нет-нет да и дьявол был жив, мы с ним не слишком ладили. И я не перестаю допрашивать себя, на хренища автор этих строк здесь.

Я заметила, что в воздухе стоял свой пахучесть скорби. Запах сырости, плохо проветриваемых церковных залов и чайных пакетиков низкого качества. Пахло обедом на одного человека и окурками сигарет, выкуренных в одиночестве на городских балконах или на холодном ветру. Пахло лаком для волос и дезодорантом для подмышек; маленькие повседневные похождения в борьбе с трясиной отчаяния. И уже одиночный настоящий пахучесть говорил мне, что я тогда лишняя, что бы аз многогрешный с годами ни обещала папе.

Я чувствовала себя самозванкой. Да и вообще, они все выглядели такими… грустными .

Я беспокойно поерзала на стуле, и Марк меня засек. Он кивнул и наградил меня ободряющей улыбкой. Мы знаем, словно бы хотел сказать он. Мы это еще проходили. Спорим, что нет, в молчании ответила я.

– Простите. Простите, я опоздал.

Дверь открылась, впустив армия теплого воздуха, и свободный стулья занял безобразный подросток, приметно не знавший, камо помещать близкие длинные конечности.

– Джейк. Тебя не было на прошлой неделе. Все в порядке?

– Простите. Папа закрутился на работе и не смог меня подвезти.

– Не волнуйся. Хорошо, что ты пришел. Ты знаешь, где напитки.

Мальчик оглядел комнату из-под длинной челки и на секунду замялся, нет-нет да и его лицезрение остановился на моей блестящей юбке. Я поспешно поставила на колени сумку – зашторить юбку, и он отвернулся.

– Привет, мои дорогие. Я Дафна. Мой муж покончил проживание самоубийством. Но не думаю, что это с подачи того, что я всегда его пилила! – В отрывистом хохоте нежный пол приметно сквозила боль. Она пригладила кудряшки и смущенно потупилась. – Мы были счастливы. Действительно были.

Мальчик сидел, засунув под себя руки.

– Джейк. Мама. Два года назад. Я ходил семо вполне давнишний год, вследствие этого почто батя отказывается спорить мамину смерть, а мне приходится как например с кем-нибудь поговорить.

– Джейк, и как поживает твой папа? – спросил Марк.

– Неплохо. Я хочу сказать, что в прошлую пятницу некто привел в ночь женщину, а потом вроде бы сидел на диване, но не плакал. И это уж кое-что.

– Папа Джейка борется с горем по-своему, – заметил Марк, обращаясь ко мне.

– Трахается, – пояснил Джейк. – Тупо трахается. Как сексуальный маньяк.

– Эх, хотел бы моя персона бытийствовать молодым! – мечтательно протянул Фред. Он был в рубашке с галстуком. Фред был самоочевидно из тех мужчин, которые без галстука чувствуют себя раздетыми. – Думаю, это был бы чудный сноровка почувствовать на собственной шкуре последний вздох Джилли.

– Двоюродная сеструччо подклеила мужика на похоронах моей тети, – сообщила сидевшая в углу женщина. Кажется, ее звали Линн. Точно не помню.

Она была маленькой, кругленькой, с густой челкой темно-каштановых, прямо крашеных волос.

– Неужто непосредственно на похоронах?

– Она сказала, они отправились в мотель вмиг за поминок. – Линн пожала плечами. – Очевидно, это был эмфатический всплеск.

Я попала в неподходящее место. Теперь моя особа сие несомненно видела. И начала возбужденно приумножать вещи, тут же гадая, как лучше поступить: оповестить о своем уходе или просто втихаря свалить.

Но тут Мася повернулся ко мне и выжидающе улыбнулся.

Я ответила ему пустым взглядом.

Он поднял брови.

– Ой! Я? На самом деле… аз многогрешный собиралась уходить. Думаю, я… Словом, я хочу сказать, что не уверена, что…

– Ну, в первый воскресенье целое хотят уйти, моя дорогая.

– Я тоже хотел уйти. Даже во второй и в третий раз.

– Это все печенье. Я постоянно твержу Марку, что надо расхватать галета получше.

– Просто изложи нам совершенно в общих чертах. Расслабься. Ты среди друзей.

Они смотрели на меня, ждали. И я поняла, что не могу сбежать.

– Хм… Ладно. Ну, меня зовут Луиза, и человек, которого я… любила… умер в тридцать высшая оценка лет.

Кое-кто из сидевших в зале отзывчиво кивнул.

– Слишком молодой. Луиза, от случая к случаю сие случилось?

– Двадцать месяцев назад. И неделя. И два дня.

– Три года, две недели и два дня, – улыбнулась ми Наташа.

Я услышала сочувственные шепотки. Сидевшая около Дафна погладила меня по ноге пухлой рукой в кольцах.

– Мы здесь уж не один раз обсуждали, что, когда-никогда порубежный особа умирает молодым, это особенно горестно пережить, – заметил Марк. – Как долго вас были вместе?

– Э-э-э… Мы… ну… незначительно в меньшей степени шести месяцев.

Я поймала на себе удивленные взгляды.

– Хм… хватит непродолжительное знакомство.

– Уверен, прозопальгия Луизы от этого ни на грош не меньше, – примирительно произнес Марк. – Луиза, а как он ушел?

– Куда ушел?

– В общем, умер, – подсказал Фред.

– Ой! Он… э-э-э… покончил житьё-бытьё самоубийством.

– Ты, наверное, испытала неподдельный шок.

– Не совсем. Я знала, что он сие планирует.

Есть независимый образ тишины. Такая спокойствие повисает в комнате, в отдельных случаях ваша сестра говорите людям, считающим, предлогом они знают начисто всегда о смерти любимого человека, что это далече не так.

Я перевела дыхание.

– Он задумал сдвинуть расчет с жизнью уже до нашего знакомства. Я попыталась его переуверить и не смогла. Поэтому автор этих строк поехала с ним, так-таки автор этих строк любила его, и тогда сие вроде бы имело смысл. Но сейчас ми эдак не кажется. Вот почему аз многогрешный здесь.

– Смерть издревле бессмысленна, – заявила Дафна.

– Если всего только твоя милость не буддист, – сказала Наташа. – Я пытаюсь обрести миросозерцание буддистов, но мне становится страшно, что Олаф вернется ко мне в виде мыши и я могу неумышленно его отравить. – Она передернула плечами. – Ведь нельзя не хоть где высыпать отраву. В нашем доме страсть сколько мышей.

– И не надейся от них избавиться. Они совсем как блохи, – заметил Сунил. – На одну в поле зрения нужно сотняжка круглым счетом притаившихся.

– Наташа, милочка, ты все же думай, что делаешь, – сказала Дафна. – А вдруг окрест бегают сотни маленьких Олафов. И мой древний славянин равно как может остаться промеж них. Ты могла влить ложку дегтя в бочку меда их обоих.

– Ну, – встрял в разговор Фред, – если бы литоринх доверять буддистам, то он совсем был в силах вернуться в виде кого-то еще. Разве нет?

– А что, неравно сие мухач или вроде того и Наташа ее равно как убила?

– Не хотел бы аз многогрешный вернуться в виде мухи, – поморщился Уильям. – Отвратительные черные волосатые создания.

– Я же не серийный убийца, – обиделась Наташа. – Тебя послушать, так я исключительно тем и занимаюсь, что уничтожаю реинкарнированных мужей.

– Ну, та мышка воистину могла существовать чьим-то мужем. Даже когда возлюбленная и не Олаф.

– По-моему, нам стоит потщиться отдать обратно болтание в более конструктивное русло, – изнеможденно потирая виски, произнес Марк. – Луиза, ты молодец, что решилась подоспеть семо и поведать свою историю. Почему бы тебе не рассказать нам каплю поболее о том, как ты и… который сие был? – словом, как вы встретились? Ты здесь в круге доверия. Не волнуйся. Мы дали обязательство, что наши истории не выйдут за пределы сих стен.

И тут мы нечаянно перехватила взор Джейка. Он посмотрел на Дафну, по времени на меня и едва примечательно покачал головой.

– Мы познакомились на работе, – сказала я. – Его звали… Билл.


Несмотря на данное папе обещание, я решила вяще не ходить на собрания психологической группы поддержки тех, кто хочет вырабатываться дальше. Но мое возмещение на работу было ужасным, и к концу дня я поняла, что сейчас в меньшей мере общем хочу попасть в своей несущественный квартире.

– Ты вернулась!

Карли поставила на барную стойку чашку кофе, взяла у посетителя, клеймящий по виду какого-то бизнесмена, деньга и обняла меня, продолжая при этом одним стремительным движением пускать монеты в соответствующие выделения ящика кассы.

– Что, лукавый возьми, произошло? Тим сказал нам, как бы с тобой сотворилось несчастье. А потом некто уволился, и я не знала, вернешься ли ты.

– Долго рассказывать, – ответила аз многогрешный и изумленно уставилась на нее. – Хм… А что сие на тебе такое надето?

Понедельник, девять утра. Аэропорт – сплошное сине-серое расплывчатое грязь из пассажиров-мужчин, заряжающих ноутбуки, глядящих на экран айфонов, читающих газеты или обсуждающих по телефону биржевые индексы.

– Да уж. Ну, за время твоего отсутствия что изменилось.

Подняв голову, я обнаружила, что бизнесмен сейчас оказался по другую сторону барной стойки. Я удивленно покосилась на него и поставила сумку.

– Э-э-э… буде вам не затруднит перекантоваться меня в зале, я вас обслужу…

– Вы, должно быть, Луиза. – Он протянул ми руку. Его рукопожатие было небрежным и довольно холодным. – Я новый регулирующий сего бара. Ричи Персиваль.

Я посмотрела на его прилизанные волосы, костюм, голубую рубашку. Интересно, и что сие за бары такие, которыми возлюбленный попервоначалу управлял?

– Приятно познакомиться.

– Значит, вы та самая, что целых двушник месяца отсутствовала.

– Ну да. Я…

Он прошелся по выставленных в ряд стаканов, обвел критическим взглядом слово в слово каждую бутылку.

– Хочу установить вы в известность, что я ни капельки не фанат работников, вечно сидящих на больничном. – (Я вдруг почувствовала, что воротничок врезается в шею.) – Луиза, я просто… объясняю вам свою позицию. Я не из тех управляющих, кто будет запирать лупилки на нарушения. Да, во многих компаниях в качестве поощрения персоналу даются отгулы. Но только не в тех компаниях, где работаю я.

– Уж можете ми поверить, я вовсе не считала последние девять недель отгулами в качестве поощрения.

Он обследовал нижнюю вид крана и задумчиво вытер ее большим пальцем. Мне пришлось надуматься с духом, раньше нежели обначить говорить.

– Я упала с верхнего этажа. Если хотите, могу выразить шрамы позже операций. Чтобы вы, упаси господи, не подумали, что я захочу сие повторить.

Он окинул меня изумленным взором:

– Ваш сарказм абсолютно неуместен. Я отнюдь не утверждаю, что с вами может проистечь текущий горький случай, но, ежели учесть, что вы проработали в нашей компании общем ничего, ваш отпуск по болезни будто ми невозможно длинным. Это все, что я хотел вас сказать. Чтобы ваша милость взяли себя на заметку.

У него были запонки с гоночными машинами. Секунду-другую ваш покорнейший слуга их придурковато разглядывала.

– Мистер Персиваль, ваше информация принято. В дальнейшем постараюсь отвиливать несчастных случаев с почти летальным исходом.

– И вам понадобится униформа. Если подождете число минут, я принесу вы ее со склада. Какой у вас размер? Двенадцатый? Четырнадцатый?

– Десятый, – ответила я.

Он удивленно поднял брови. Я последовала его примеру. Когда некто исчез в своем кабинете, Карли, стоявшая у кофемашины, послала ему вслед за сладкую улыбку.

– Вот хреноплет, – процедила она.


И Карли не ошиблась. Начиная с самого первого момента, как я заступила на работу, удар без промаха Персиваль, выражаясь словами папы, прилип ко мне пунктуально банный лист. Он снимал с меня мерки, исследовал первый попавшийся закут в баре на предмет микроскопических крошек от арахиса, точно проверял исполнение гигиенических требований, собственноручно подсчитывал выручку и отпускал нас к себе всего только тогда, при случае сложность всех пробитых чеков до последнего пенс сходилась с наличностью в кассе.

У меня сильнее не оставалось времени рацеи с посетителями, инспектировать на мониторе минута отправления, отдавать назад забытые паспорта, взглядывать из огромного застекленного окна на взлетающие самолеты. Теперь автор этих строк пусть даже не успевала догнать досада при звуках «Кельтских свирелей Изумрудного острова», выход третий. Если посетителя не удавалось трахнуть в течение десяти секунд, Ричард, как по мановению волшебной палочки, появлялся из кабинета, демонстративно вздыхая, а затем голосисто извинялся за то, что гостя заставили приближенно растянуто ждать. Мы с Карли, большей частью занятые в это пора обслуживанием других клиентов, постепенно обменивались сердитыми и презрительными взглядами.

Первую половину дня некто тратил на встречи с поставщиками, вторую – на телефонные сплетки с головным офисом, неся жуткую околесицу о посещаемости и затратах на одного клиента. Он заставлял нас втюхивать чуть ли не каждому посетителю сильнее дорогие спиртное и отчитывал, ежели автор сих строк сего не делали. Одним словом, радости было мало.

Но ко всем прочим неприятностям у нас до данный поры появилась униформа.

Карли вошла в дамскую комнату, в отдельных случаях пишущий эти строки сейчас заканчивала переодеваться, и встала рядышком со мной на пороге зеркалом.

– Мы похожи на пару идиоток, – сказала она.

Какой-то маркетинговый гений, занимавший высшую си корпоративной лестницы, оказался недоволен черными юбками и белыми блузками, решив в результате, что национальные ирландские костюмы пойдут на пользу яма баров «Шемрок и кловер». Эти национальные ирландские костюмы строго были придуманы тем, кто искренне верил, так сказать дублинские деловые женский пол и кассирши из супермаркетов как правило ходят на работу в изумрудно-зеленых вышитых жилетах, гольфах и танцевальных туфлях со шнуровкой. Ну и в придачу в париках с локонами.

– Господи, если бы муж юнец увидел меня в таком виде, он бы пунктуально меня бросил! – Карли прикурила сигарету и забралась на раковину, с тем нейтрализовать установленную на потолке пожарную сигнализацию. – Представляешь, спервоначала некто крохотку было не попытался меня поиметь. Извращенец.

– Интересно, а что позднее должны натягивать на себя что мужчины? – Я одернула короткую юбку и опасливо покосилась на зажигалку Карли, прикидывая, легко ли воспламеняется новая одежда.

– Сама посуди. Из мужчин тута исключительно нераздельно Ричард. И ему надо нести эту жуткую рубашку с зеленым логотипом. Бедняга!

– И это все?! Что, никаких эльфийских остроносых туфель? Никаких шляп с высокой тульей, как у лепрекона?

– Надо же, как удивительно! Выходит, только мы, девочки, должны облюбовать на работе согласно правилам порнографические лилипутки.

– В этом парике автор похожа на Долли Партон [6] в молодости.

– Попробуй рыжий. Нам еще сильно повезло, что есть три цвета на выбор.

И тут пишущий сии строки услышали, что нас зовет Ричард. При звуках его голоса у меня рефлекторно скрутило живот.

– Так или иначе, я здесь безошибочно не останусь. Я ему тута устрою «Риверданс». Прямиком на выход – и сразу на другую работу, – заявила Карли. – Пусть засунет чертов трефоль [7] в свою тощую корпоративную задницу. – И, исполнив неизвестно что такое, что я назвала бы ядовитой пародией на прыжок и подскок, Карли важно покинула дамскую комнату.

Остаток дня моя особа вздрагивала от постоянных разрядов статического электричества.


Собрание группы психологической поддержки закончилось в половине десятого. Я вышла на улицу и, вовсе обессилев потом трудного дня, вдохнула полной грудью потный холодный воздух. Потом стащила жакет – через силу жарко, – паче чаяния поняв, что оголяться на глазах у незнакомых людей ни на йоту не позорнее, чем разгуливать в псевдоирландском танцевальном наряде.

Я не смогла бросать об Уилле, пусть бы некоторые говорили о своих утратах так, чисто любимые людишки все еще были неотъемлемой более или менее их жизни и находились грубо отнюдь рядом.

– О да, моя Джилли неустанно беспричинно делала.

– Не могу заградить себя уничтожить голосовое информация брата. Я должен пора от времени слышать его голос, дабы не забыть, как он звучит.

– Иногда аз многогрешный слышу, как он ходит в соседней комнате.

А я инда не решалась возговорить громко фамилия Уилла. Их рассказы о семейных отношениях, о тридцати годах брака, об общих домах, детях и так подальше заставляли меня осязать себя мошенницей. Ведь моя персона ухаживала за ним общем цифра месяцев. Я любила его и проводила в последний путь. Но разве эти, в сущности, посторонние человеки способны уяснить стремительную динамику наших отношений за каких-то цифра месяцев? Как объяснить им, отчего да мы с тобой без слов понимали доброжелатель друга? Почему у нас были приманка шутки, приманка секреты и своя, являться может, суровая правда? И как сильно сии короткие полдюжины месяцев изменили мое мироощущение? Ну и наконец, как ему посчастливилось в подобный степени уписать выше- мир, что без него некто нимало опустел?

Да и вообще, экий содержание ласкать и лелеять свою скорбь? Словно неутомимо колупать рану, не давая ей по заведенному порядку заживать. Я знала, на что подписывалась. Я знала, какова была моя роль. Но какой значение пережевывать жвачку сие сызнова и снова.

Нет, хорошего понемножку. Ноги моей чище шелковица не будет. В чем пишущий эти строки еще фактически не сомневалась. А папе автор этих строк найду который сказать.

Я медленно шла по парковке, шарила в сумочке в поисках ключей от машины и уговаривала себя, что по крайней мере настоящий раут аз многогрешный не буду считать галок в одиночестве пизда телевизором, с ужасом думая о том, что уже от дюжина часов хочешь не хочешь, а придется оказываться на работе.

– На самом деле его как-никак звали не Билл, так?

Я удивленно подняла голову и обнаружила идущего рядышком со мной Джейка.

– Да.

– Наша Дафна нисколько как настоящая услуги теле- и радионовостей в одном лице. Намерения у нее самые хорошие, но ты инда не успеешь продекламировать фразу «реинкарнация грызунов», как все, кто входит в круг ее общения, будут в курсе твоей истории.

– Спасибо, что предупредил.

Он ответил ми широкой ухмылкой и кивнул на мою юбку из люрекса:

– Кстати, попсовый прикид. Очень к лицу для групповых занятий со скорбящими.

Джейк остановился, с намерением надвязать шнурок. Я тоже остановилась и, капельку поколебавшись, сказала:

– Прими мои соболезнования по поводу своей мамы.

Джейк нахмурился:

– Не надо беспричинно говорить. Это как в тюрьме. Там у человека не положено спрашивать, за что симпатия сидит.

– Правда? Ой, извини. Я не хотела…

– Расслабься. Я пошутил. Ладно, увидимся на следующей неделе.

Какой-то человек, стоявший прислонившись к мотоциклу, приветственно поднял руку. А когда Джейк подошел к нему, заключил мальчика в медвежьи объятия и поцеловал в щеку. Я даже застыла на месте от неожиданности. В наше промежуток времени было по-своему видеть, так чтобы священник на людях целовал сына, вышедшего из дошкольного возраста.

– Ну и как все прошло?

– Нормально. Как всегда. – Джейк кивнул в мою сторону. – Ой, а это… Луиза. Она новенькая.

Мужчина отзывчиво смотрел на меня, щурясь от лучей вечернего солнца. Высокий, широкоплечий, со сломанным носом и татуировками на правой руке, по внешнему виду смахивающий на бывшего боксера.

– Джейк, была рада познакомиться. До скорого. – Вежливо кивнув отцу Джейка, я помахала рукой и направилась к своей машине.

Но тут пишущий эти строки поймала на себе неотрывный сильный зырк и почувствовала, что краснею.

– Вы та самая девушка.

Ох нет , подумала я, внезапно замедлив шаг. Только не здесь.

Я уставилась под ноги, в надежде замыслить с духом. Затем нехотя повернулась:

– Ладно. Как я уж объяснила во время подписка с группой, мой друг привык самопроизвольно предполагать решения. А мне оставалось лишь только поддерживать его. Но, честно говоря, это отнюдь не та тема, которую ми хотелось бы спорить лично сейчас, тем более с незнакомым человеком.

Отец Джейка безустанно продолжал меня рассматривать. Он даже заслонил зенки ладонью от солнца.

– Ну, я согласна, что такое не каждый станет понять. Но что было, то было. Сегодня аз многогрешный не в настроении разбирать за косточкам особенный выбор. И вообще, я ужасно устала, у меня был пока что оный денек, а теперь аз многогрешный без затей хочу домой.

– Не знаю, о чем ваша сестра здесь говорите, – склонив голову набок, сказал он. – Хромота. Просто ваш покорнейший слуга заметил, что вы хромаете. Вы ведь живете в районе новой застройки на Хай-стрит, да? Вы та самая девушка, что упала с крыши. Март. Апрель.

И я моментально узнала его.

– Ой… Вы были…

– Парамедик. Из той бригады, которая вам в этом случае подобрала. А я по сию пору гадал, что с вами следом стало.

У меня чисто булыжник с души свалился. Я обвела глазами его лицо, волосы, руки, рефлекторно, решительно как собака Павлова, восстановив в памяти мельчайшие подробности – успокаивающие прикосновения его рук, звуки сирены, бессильный вонь лимона, – и облегченно вздохнула:

– Все хорошо. Ну, если честно, не совсем хорошо. У меня шпилька в бедре, и новый босс – истовый засранец, и я – самочки видите – хожу на занятия группы психологической поддержки в сырой духовный неф нераздельно с людьми, которые реально, реально…

– Печальные, – подсказал Джейк.

– Бедро восстановится. И уж по правилам не помешает вашей танцевальной карьере.

У меня из груди вырвался отрывистый, хриплый смех.

– Ой нет! Нарядом моя особа обязана новому боссу. Тому, кой засранец. Обычно ваш покорнейший слуга где-то не одеваюсь. Ладно, проехали. Еще раз спасибо. Ух ты! – Я приложила руку ко лбу. – Надо же, как странно. Ведь ваша сестра меня спасли.

– Ужасно мягко который раз вы видеть. Нам не часто удается узнать, что стало с нашими пациентами.

– Вы отлично поработали. Просто… Ну, вы были адски добры ко мне. И я сего ни в жизнь не забуду.

– De nada.

– Де – что?

– De nada. Испанский. Пустяки.

– Ну тогда беру домашние плетение словес назад. Спасибо за пустяки.

Он улыбнулся, отвернулся и вскинул руку. Рука у него была здоровенная.

Оглядываясь, я так и не поняла, что заставило меня его окликнуть.

– Эй!

– На самом деле меня зовут Сэм, – остановившись, сказал он.

– Сэм, я тогда истинно ненароком упала.

– Вот и хорошо.

– Нет, правда. Понимаю, вы встретили меня на собрании группы психологической поддержки и все такое, но должна вы сказать, я никогда не стала бы швыряться с крыши.

Он окинул меня проницательным взглядом целый ряд повидавшего на своем веку человека, которому не раз приходилось слышать подобные разговоры.

– Что ж, я рад.

С минуту наш брат без труда стояли и смотрели союзник на друга. Затем некто помахал ми рукой:

– Был рад повидаться с вами, Луиза.

Он надел шлем, Джейк взобрался на сиденье за его спиной. И я поймала себя на том, что провожаю глазами отдаляющийся мотоцикл. А поскольку аз многогрешный продолжала смотреть, то заметила, как Джейк, надевая шлем, удивленно округлил глаза. А затем ваш покорный слуга вспомнила, что он говорил на той встрече.

Сексуальный маньяк.

– Идиотка, – сказала моя особа себя и похромала по горячему асфальту туда, где моя устройство в медленном темпе варилась на вечернем солнце.

Глава 5

Я жила на окраине Сити. А на случай, разве моя персона в этом сомневалась, неуклонно при помощи отвали был вырыт грандиозный котлован, опушенный строительным забором, на котором было написано: «ФАРТИНГЕЙТ. ЗДЕСЬ НАЧИНАЕТСЯ СИТИ». Мы находились особенно в той самой точке, где к храмам из сверкающего стекла, возведенным для поклонения золотому тельцу, притулились убогие кирпичные дома, в которых разместились магазинчики с восточными пряностями и круглосуточные бакалейные лавки, стриптиз-бары и непотопляемые конторы заказа такси. Мой многоквартирный жилище стоял в окружении складского подобно зданий, удивленно и с опаской смотревших на победное штурм стекла и стали; их единственной надеждой на спасение были джус-бары для хипстеров и временные магазины, торгующие в розницу. Я никого после этого не знала, за исключением Самира, хозяина круглосуточного магазинчика, и женщины из булочной; эта женщина во всякое время приветливо улыбалась, но, похоже, не говорила по-английски.

Вообще-то, такая неназванность меня радикально устраивала. Ведь моя особа переехала сюда, в конце-то концов, чтобы спрятаться от прошлого, от неприятного чувства, лже- окружающие знают обо мне буквально все, что можно знать. Но большой починок начал последовательно меня менять. Я мало-помалу познакомилась с тем его уголком, что выбрала для себя, с его ритмом жизни и подводными камнями. Я усвоила, что, даже если вручить денег алкашу на автобусной станции, он уже от тебя не отстанет, поселится под дверью твоей квартиры на ближайшие восемь недель. Я усвоила, что ночью переться по своему кварталу умнее общей сложности с крепко зажатыми в кругу пальцами ключами и что, когда надобно сходить за полуночи за бутылкой вина, умнее токмо не смотреть в сторону компании парней, меняющих финансы рядышком «Кебаб корнер». Я научилась вздремнуть под несмолкаемый гам полицейского вертолета над головой.

И я смогла выжить. Ну а кроме того, я лучше, чем кто-либо другой, знала, что в жизни случаются багаж и похуже.


– Привет.

– Привет, Лу. Ну что, заново не спится?

– Здесь вновь лишь цифра вечера.

– Так в чем дело?

Натан, был налицо физиотерапевт Уилла, последние девять месяцев провел в Нью-Йорке, пользуя директора крупной корпорации – мужчину средних лет, с отличной репутацией на Уолл-стрит, четырехэтажным особняком и миозитом. Звонить Натану по ночам во время приступов бессонницы ранее вошло у меня в привычку. Ведь что-то около славно сознавать, что где-то, черт с ним далеко, глотать человек, тот или другой тебя понимает, пусть бы во время беседы с ним ваш покорнейший слуга временем и чувствовала дыхалка уколы зависти. Все, помимо меня, смогли вырабатываться дальше. Все, за вычетом меня, что-то достигли.

– Ну и как там Большое Яблоко?

– Неплохо? – С его новозеландским акцентом весь утвердительные предложения звучали как вопросительные.

Я улеглась на диван, положив циркули на спинку.

– Угу. Нельзя сказать, что твой отказ усердствовать информативен.

– Ладно. Мне подняли зарплату. И это здорово. Через пару недель собираюсь бахаться домой, понаведаться своих стариков. Уже заказал билеты. Что тоже аспидски хорошо. Они на седьмом небе от счастья, поелику который медсестра родила ребенка. Ой, и я познакомился с классной телкой в баре на Пятой авеню, и мы с ней пять поладили, но, эпизодически пишущий эти строки пригласил ее на свидание, она спросила, чем я занимаюсь, и сказала, что встречается исключительно с парнями, которые ходят на работу в костюме. – Натан задорно рассмеялся.

Я тоже неумышленно улыбнулась:

– Значит, лечебный пеньюар ее не устраивает?

– Выходит, что так. Хотя возлюбленная и заявила, что если бы ваш покорнейший слуга был настоящим доктором, то она, фигурировать может, еще подумала бы. – Он снова засмеялся. Его хладнокровию дозволительно было всего позавидовать. – Девицы такого сорта становятся куда говнистыми, если бы твоя милость не водишь их по крутым ресторанам и все такое. Так что выгодно отличается об этом разом узнать. А как ты?

– Живу потихоньку. Типа того, – пожала моя персона плечами.

– Ты по-прежнему спишь в его футболке?

– Нет. Она им лишше не пахнет. И если честно, уже стала отдаленно пованивать. Я выстирала ее и завернула в папиросную бумагу. Но для совсем плохих дней у меня остался его джемпер.

– Хорошо, в отдельных случаях под рукой убирать взять хоть что-то, за что дозволено зацепиться.

– Да, и я сегодня хожу на групповую психотерапию.

– Ну и как тебе?

– Жуть! Я чувствовала себя мошенницей. – Натан выдержано ждал, временно автор этих строк поправляла подушку под головой. – Натан, а что, если бы пишущий эти строки хозяйка себя накручиваю? Иногда ми кажется, что я вообразила себя то, зачем в ряду нами не было. Как можно было приблизительно сил вышел до чего войти во вкус человека за такое короткое время? И вообще, рано или поздно пишущий эти строки думаю о нас с Уиллом, то у меня невольно возникает вопрос: мы действительно любили товарищ друга или все деятельность в аберрации памяти? И чем свыше проходит времени, тем сильнее ми начинает казаться, что эти полдюжины месяцев попросту странный… сон.

– Тебе сие не приснилось, подруга, – крошечку помолчав, произнес Натан.

Я потерла покрасневшие глаза:

– Неужели автор этих строк всего-навсего одна такая? Кто до сих пор круглым счетом очень тоскует по нему?

Натан сызнова помолчал.

– Не-а. Он был хорошим парнем. Можно сказать, лучшим.

Вот это-то ми и нравилось в Натане. Он спокойно относился к длинным паузам в телефонных разговорах. Я села и высморкалась.

– Так или иначе, я не уверена, что буду знать куда дороги занятия. Похоже, групповая психотерапия не для меня.

– Лу, но попробовать все же стоит. Нельзя судить, поможет сие тебе или нет, по одному занятию.

– Ты говоришь отнюдь как мой папа.

– А что? В здравом смысле ему не откажешь.

Я подскочила от звонка в дверь. Единственной, кто за все сие срок позвонил в мою дверь, была обращение Неллис из двенадцатой квартиры, которая однова раз в год по обещанию принесла ми мою корреспонденцию, в некоторых случаях это он перепутал нашу почту. Но сейчас автор сомневалась, что в столь запоздалый минута симпатия до сей времени бодрствует. И мне по ошибке не приносили ее еженедельника «Куклы времен королевы Елизаветы I».

В дверь в который раз позвонили. А затем в третий раз, бог настойчиво.

– Мне надо идти. Кто-то ломится ко мне.

– Не вешай носа, подруга! Все будет хорошо.

Я положила видеотелефон и осторожно поднялась. У меня тута не было друзей. И я сызнова не успела придумать, как обзавестись друзьями, ежели твоя милость переехал в новый пространство и до вечера занят на работе. А если бы черепки решили негаданно нагрянуть, воеже вывезти меня противоположно в Стортфолд, они сделали бы сие днем, потому сам черт из них не любил вести машину в темноте.

Я продолжала ждать, в глубине души надеясь, что звонивший поймет свою ошибку и уйдет. Но звон продолжался, пронизывающий и непрерывный, ровно стоявший за дверью прислонился к звонку плечом.

Тогда пишущий эти строки встала и подошла к двери:

– Кто там?

– Мне надо с вами поговорить.

Девичий голос. Я глянула в глазок. Девушка смотрела себя под ноги, следственно ваш покорнейший слуга успела распознавать только длинные светло-каштановые растительность и мешковатую кожаную куртку. Девушка несколько покачивалась и терла нос. Пьяная?

– Думаю, вы ошиблись квартирой.

– Вы Луиза Кларк?

Я замерла.

– Откуда вас не секрет мое имя?

– Мне надо с вами поговорить. Не могли бы ваша сестра несложно вскрыть дверь?

– На дворе сейчас ночь. Половина одиннадцатого.

– Угу. Вот почему ми не хотелось бы привлекать внимание на лестнице.

Но я колебалась. Я уже будет давным-давно тогда жадина и знала, что нельзя отпирать дверца незнакомым. В этом районе города тебе в квартиру весь был в силах телефонуть стохастический наркоман, с целью похлопотать денег. Но эта девчушка говорила совсем сильно и явно не принадлежала к асоциальным элементам. И была ахти молодой. Слишком юный для журналистки, которую могла уязвить деяния бывшего финансового гения, решившего разделываться житьё-бытьё самоубийством. Слишком молодой, с тем эдак время идти на покой гулять. Я склонила голову набок, пытаясь разглядеть, нет ли около с ней кого-нибудь еще. Вроде бы нет.

– Ты можешь сказать, что тебе от меня нужно?

– Но только не здесь.

Я открыла дверь, елико позволяла цепочка, оказавшись внешне к лицу с непрошеной гостьей.

– Нет, так дело не пойдет. Я не буду говорить вследствие порог.

Судя по детской пухлости щек, ей явно было не больше шестнадцати. Длинные блестящие волосы. Долговязая, тощие сматываем удочки обтянуты черными джинсами. Дурацкая подводка для глаз, а личико хорошенькое.

– Итак… Как, ты сказала, тебя зовут? – спросила я.

– Лили. Лили Хотон-Миллер, – вздернув подбородок, сказала она. – Послушайте, я хочу потрепаться с вами о своем отце.

– По-моему, ты меня с кем-то путаешь. Я не знаю никого нет по имени Хотон-Миллер. Должно быть, тебе нужна какая-то другая Бог помог Кларк.

Я попыталась завесить дверь, но она сунула в щель джурапки туфли. Я возмущенно вытаращилась на юную нахалку.

– Его вовсе не так зовут, – произнесла возлюбленная с таким видом, так сказать говорила с законченной дебилкой, а когда продолжила, бельма ее загорелись яростным огнем. – Его зовут Уилл Трейнор.


Лили Хотон-Миллер стояла посредь моей гостиной и разглядывала меня с беспристрастным интересом ученого, изучающего новейший обличие навозного червя.

– Ух ты! А что сие на вас такое надето?

– Я… мы работаю в ирландском пабе.

– Танцуете на шесте? – Явно потеряв ко мне интерес, она медленно развернулась и обвела глазами комнату. – Вы что, истинно на этом месте живете? А где ваша мебель?

– Я… только лишь ась? переехала.

– Один диван, единовластно телевизор, две коробки книг? – Она кивнула на стул, на котором мы сидела, пытаясь перевести дух и переварить услышанное.

Я встала:

– Пойду налью себя выпить. Ты чего-нибудь хочешь?

– Кока-колу. Если, конечно, у вас не найдется вина.

– А сколько тебе лет?

– А почему вы сие интересует?

– Ничего не понимаю… – Я остановилась у кухонного прилавка и растерянно покачала головой. – У Уилла не было детей. А иначе ваш покорный слуга непременно бы об этом знала. – Я нахмурилась, негаданность заподозрив подвох. – Это что, какая-то шутка?

– Шутка?

– Мы с Уиллом целый ряд говорили. Он бы ми согласно правилам сказал.

– Ага. Выходит, что нет. И мне нужно обменяться словом о нем с кем-нибудь, кто не будет предаваться в истерику при упоминании его имени, как все накипь руки-ноги моей семьи. – Она взяла с каминной воинство открытку от мамы и снова положила на место. – Я бы не сказала, что это шутка. Хотя нет. Мой настоящий папа – какой-то плачевный инвалид в инвалидном кресле. Типа даже если смешно.

Я протянула ей лампадочка воды:

– Но кто… кто такой твои родители? Я имею в виду, кто твоя мама?

– А у вас, случайно, нет сигаретки? – Она принялась прохаживаться не так страшно по комнате, трогая по сию пору подряд, беря в руки мои немногочисленные личные шмотки и снова возвращая их на место. Когда моя персона покачала головой, она сказала: – Мою маму зовут Таня. Таня Миллер. Она замужем за моим отчимом, которого зовут Фрэнсис Тупой Урод Хотон.

– Милое имя.

Она поставила стакан, вытащила из кармана куртки пачку сигарет и прикурила одну. Я хотела сказать, что у меня на родине не курят, но от растерянности не нашла подходящих слов, а потому без труда открыла окно.

Я не могла отвлечь от нее глаз. Сейчас, приглядевшись повнимательнее, я действительно заметила некое одинаковость с Уиллом. Те же голубые глаза, тот же медовый краски волос. Знакомая повадка поднимать подбородок при разговоре, осведомленный неотрывный взгляд. А может, я просто видела то, что мне желательно видеть? Она посмотрела в окно на улицу внизу, приметно думая о чем-то своем.

– Лили, вовремя нежели я продолжим, я бы хотела кое-что…

– Я знаю, что он умер. – Она сильно затянулась и выпустила в потолок струйку дыма. – Одним словом, вот как я сие выяснила. По телевизору показывали кинодокументальный жутик об эвтаназии, и они упомянули его имя, маманюшка беспричинно ни с того ни с сего основы истерить и кинулась в ванную, Урод чтоб ваш покорный слуга тебя не видел за ней, а я осталась подслушивать под дверью. Мама была просто-напросто в шоке, фактически симпатия убеждения не имела, что он оказался в инвалидном кресле. Я все слышала. Конечно, не позволяется сказать, личиной аз многогрешный не знала, что Урод не мой биологический отец. Мама говорила, что мой биологический батя был настоящим засранцем и даже слышать обо мне не хотел.

– Уилл не был… засранцем.

Она передернула плечами:

– По рассказам, из сего явствует вроде бы так. Но в любом случае, эпизодически ваш покорный слуга пыталась задавать ей вопросы, она начинала быть на взводе и говорить, что я знаю все, что мне подобает знать, и что Урод Фрэнсис стал для меня прекрасным отцом, таким, каким Уиллу Трейнору и не снилось, и что не вдаваясь в подробности тематика закрыта.

Я сделала глоточек воды. Мне еще ввек что-то около усильно не хотелось выпить.

– Ну и что твоя милость сделала?

Она пожала плечами и снова затянулась сигаретой.

– Я, естественно, прогуглила его. И нашла вас.


Мне надо было побыть одной. Надо было терпеть услышанное. Слишком счета для одного раза. Новости прямо-таки свалили меня с ног. Я не знала, что и думать об этой ершистой девушке, разгуливавшей по моей гостиной и буквально наэлектризовавшей климат вокруг.

– Значит, он совсем обо мне синь порох не говорил, да?

Я во все ставни смотрела на ее балетки, бояться потрепанные, чисто их домовитка исходила в них по и поперек безвыездно лондонские улицы. И у меня неожиданно возникло такое чувство, как бы меня пытаются дать место на крючок.

– Лили, какое количество тебе лет?

– Шестнадцать. А я взять хоть немножечко на него похожа? Я видела снимки в «Гугле», но, может, у вас убирать его фото? – Она обвела глазами гостиную и остановила зрение на сложенных в углу коробках. – А что, вы еще не распаковали ваши фотографии?

Она покосилась на сложенные в углу картонные коробки. А что, даже если симпатия начнет рыться в моих вещах и найдет лапша Уилла? Я почувствовала почин паники.

– Хм. Лили. Слишком уже счета впечатлений для одного вечера. И если твоя милость та, за кого себя выдаешь, тогда… нам снедать о чем поговорить. Но сейчас сейчас с одиннадцать, так что ну-ка отложим беседа на более удобное время. А где твоя милость живешь?

– Сент-Джонс-Вуд.

– А… Хм… Твои родители, должен быть, уже волнуются. Почему бы тебе не оставить родной часть телефона, чтобы мы…

– Я не могу шагать домой. – Она повернулась к окну и отработанным щелчком пальцев выкинула хабарик в окно. – Откровенно говоря, я… ми не следовало на этом месте находиться. По идее, я должна являться в школе. Я учусь в пансионе. Они уже безусловно меня обыскались. – Она вытащила телефон, посмотрела на экран и, желчно нахмурившись, сунула мобильный телефон назад в карман.

– Ну, я… не знаю, чем еще могу присутствовать тебе полезна…

– Я тут подумала, может, мне лучше остаться здесь. Хотя бы на эту ночь? И тогда вас смогли бы до сей времени что о нем рассказать.

– Остаться здесь?! Нет. Нет. Прости, но это невозможно. Я ведь тебя нисколько не знаю.

– Но зато ваш брат знали мой папу. Вы действительно считаете, так сказать симпатия был не в курсе, что у него вкушать дочь?

– Тебе время домой. Послушай, выкладывай позвоним твоим родителям. Чтобы они за тобой приехали. Давай эдак и сделаем, а я…

Она негодующе уставилась на меня:

– Я думала, вы мне поможете.

– Лили, я обязательно тебе помогу. Но это не дело…

– Значит, вы мне не верите, да?

– Я понятия не имею, чем могу…

– Вы просто не хотите помочь. Вы ничего не хотите делать. И разве вас даже что-нибудь рассказали ми о папе? Ничего. И разве вас ми взять некогда помогли? Нет. Спасибочки.

– Да ладно тебе… Это несправедливо… Мы ведь только…

Но она швырнула в окно ближайший окурок, порядок развернулась и вышла из комнаты.

– Что? Куда твоя милость идешь?

– Ой, вам-то что-то за печаль? – ответила она, и прежде нежели автор этих строк успела показать рот, входная калитка с шумом захлопнулась. Лили исчезла.


Я неподвижно сидела на диване, пытаясь составить себя представление произошедшее, визг Лили до этого времени целую вечность продолжал грохотать у меня в ушах. Я не ослышалась? Я снова и снова, невзирая на гул в голове, про себя прокручивала языкоблудие Лили.

Моим отцом был Уилл Трейнор .

Мама Лили, очевидно, сказала ей, что Уилл не захотел узнавать дочь. Нет, он непременно сказал бы мне, не поминай лихом возлюбленный в курсе. У нас не было товарищ от друга секретов. Ведь пишущий сии строки могли базарить обо всем на свете, во всяком случае так? И все же меня раздирали сомнения. А что, если бы вразрез моим ожиданиям Уилл не был со мной до конца откровенен? Неужели спирт был ловок окончательно учудить из головы оный факт, что у него убирать дочь?

Когда мы поняла, что горькие мысли назойливо крутятся в голове, я сдалась и взяла в руки ноутбук. Уселась по-турецки на диван и набрала в поисковике: «Лили Хоутон-Миллер», но, не получив результата и попробовав до некоторой степени вариантов написания фамилии своей гостьи, остановилась едва на «Лили Хотон-Миллер», затем в чем дело? разведчик выдал ми результаты хоккейных матчей, опубликованные школой под названием «Аптон Тилтон» в графстве Шропшир. Я открыла картинки – и пожалуйста, Лили собственной персоной: серьезная девчура в строю улыбающихся юных хоккеисток. «Лили Хотон-Миллер отважно, хоть и не слишком удачно, играла в защите». Снимок двухлетней давности. Школа-пансион. Ну да, она говорила, что сейчас должна была существовать в пансионе. Но это до этих пор ни крошечки не означало, что Лили имеет какое-то коэффициент к Уиллу или что ее родимая всерьёз говорила правду о том, чья она дочь.

Тогда автор этих строк сузила развертка до «Хотон-Миллер» и нашла короткую заметку о посещении Фрэнсиса и Тани Хотон-Миллер банкета в отеле «Савой», а также датированный годом заранее представление на получение разрешения на строительство винного погреба в доме в Сент-Джонс-Вуде.

Немного подумав, я набрала «Таня Миллер» и «Уильям Трейнор» и неожиданно попала на страницу в «Фейсбуке», открытую восемнадцать месяцев вспять выпускницами Университета Дарема, где несколько женщин, имена которых по неизвестной причине заканчивались на «елла»: Эстелла, Фенелла, Арабелла, – обсуждали танатология Уилла.


Я не поверила, в некоторых случаях узнала об этом из выпуска новостей.

Из всех людей именно – он! Покойся с миром, Уилл.

Жизнь прожить – не поле перейти. Вы ведь знаете, что Рори Эпплтон погиб на островах Теркс и Кайкос во время крушения быстроходного катера.

Изучал географию? Рыжеволосый такой?

Нет, философию, политику, экономику.

По-моему, я с ним целовалась на балу для первокурсников. Огромный язык.

Фенелла, я вовсе не нахожу сие смешным. Это неприлично.

И вообще, бедняга ранее умер.

А аль не Уилл Трейнор гулял с Таней Миллер сполна окончательный курс?

Не понимаю, благодаря тому сие похабно бросать о том, что я, возможно, целовалась с кем-то, просто-напросто потому, что ему было уготовлено умереть.

Я положительно не заставляю тебя списывать историю. А вдруг сие прочтет его хозяйка и ей короче не сахар узнать, что ее неизгладимый лизался с какой-то девицей из «Фейсбука».

Уверена, она знает, что у него был безмерный язык. Она ведь была его женой.

Рори Эпплтон был женат?

Таня вышла замуж за какого-то банкира. Мне всегда казалось, что они с Уиллом безусловно поженятся. Роскошная пара.


Я кликнула на ссылку, и тут же выскочила фотоснимок улыбающейся блондинки, тонкой как тростинка, с высокой прической; она стояла на ступенях совет регистрации с темноволосым мужчиной постарше. А несколько на известном расстоянии виднелась хмурая девчурка в тюлевом платье. Девочка отчетливо напоминала Лили Хотон-Миллер, с которой моя персона токмо что такое? познакомилась. Но фотография была семилетней давности, и, по правде говоря, на ней могла составлять запечатлена любая другая надутая юная подружка невесты с длинными светло-каштановыми волосами.

Я еще однажды прочитала вещество и закрыла ноутбук. И что в эту пору прикажете делать? Если возлюбленная всерьёз донька Уилла, может, надлежит спаяться со школой? Хотя моя персона не сомневалась, что в подобных закрытых заведениях ясно существуют домашние инструкция касательно незнакомцев, интересующихся девочками-подростками.

А вдруг сие какая-то афера? Ведь Уилл был весьма состоятельным человеком. А потому задумка о том, что кто-то разработал хитроумный план, чтоб развести взяв семь раз Уилла на деньги, ни на волос не лишена вероятности. Когда тятин друг Чоки умер от сердечного приступа, семнадцать смертный заявились на поминки, с тем заявить вдове, что он проспорил им деньги.

Нет, надлежит составлять до предела осторожной. Водан ложный шаг – и я снова-здорово окунусь в пучину боли и страданий.

Но когда пишущий эти строки легла в кровать, мне показалось, будто бы напев Лили эхом разносится по пустой квартире.

Моим отцом был Уилл Трейнор .

Глава 6

– Простите, у меня хронофор не сработал. – Я пулей пролетела мимо Ричарда, одергивая на ходу синтетическую юбку.

– Вы опоздали на сорок высшая отметка минут. Это неприемлемо.

Восемь тридцатка утра. И как я успела заметить, мы с Ричардом были единственными живыми людьми в баре.

Карли уволилась. Причем хоть не потрудилась известить об этом Ричарду лично. Она просто послала ему эсэмэску, что забросит чертову униформу в конце недели, и так как ей задолжали плату за чертов двухнедельный отпуск, она предлагает одолжить сие в зачет тех двух недель, которые ничего не поделаешь отмантулить по прошествии подачи заявления об уходе. «Если бы возлюбленная потрудилась проштудировать должностную инструкцию для персонала, – бушевал Ричард, – то наверняка бы знала, что брать незанятый каникулы в зачет отработки ни капельки неприемлемо. Смотри раздел третий, все ясно как божий день, ЕСЛИ БЫ симпатия потрудилась посмотреть в текст. И чертыхаться в свою очередь ни чуточки неприемлемо».

Теперь ему придется свершить колонна официальных процедур, предусмотренных для поиска замены.

Что означало: временно не будут закончены сии самые процедуры, трудиться придется только мне. И Ричарду.

– Простите. У меня кое-какие… проблемы дома.

Я резко проснулась в семь тридцать, в течение нескольких минут пытаясь вспомнить, в какой стране нахожусь и как меня зовут. А потом моя особа дубово лежала в постели, не в состоянии пошевелиться, и перебирала в памяти действие вчерашнего вечера.

– Хорошие рабочая сила не тащат за собой свои проблемы на рабочее место, – пропел Ричард, протискиваясь мимо меня с блокнотом в руках.

Я смотрела ему вслед, раздумывая над тем, есть ли у него заключая дом. Похоже, он проводил в дальнейшем не слишком счета времени.

– Ага. Ну, хороший староста не заставляет своих подчиненных держать на себе униформу, которую хоть стриптизерши сочли бы чересчур вульгарной, – пробормотала я, стуча на кассовом аппарате код, а свободной рукой поправляя трен юбки с люрексом.

Он резко развернулся и подошел ко мне:

– Что вы сказали?

– Ничего.

– Нет, я не глухой.

– Я сказала, что непременно учту на будущее. Спасибо, что напомнили, – умильно улыбнулась автор Ричарду.

Он задержал на мне созерцание на несколько секунд дольше, чем требовалось, а затем сказал:

– Уборщица вторично заболела. Поэтому, накануне нежели воспрянуть за стойку бара, вам придется снять сильный туалет.

Его взгляд был упорным, он словно бросал ми вызов, заставляя как например несколько сказать. Я мысленно напомнила себе, что не могу посеять эту работу.

– Ладно, – сглотнула я.

– Кстати, в третьей кабинке жалкий беспорядок.

– Чудненько, – бросила я.

Он развернулся и удалился к себе в кабинет. И пока симпатия шел, я мысленно посылала ему вдогон огненные стрелы вуду.


– Сегодня скопление нашей группы посвящено чувству вины. За то, что остался жить, за то, что сделал недостаточно… Именно пять чувств: вкус вины по большей части и мешает нам развиваться дальше.

Марик подождал, все еще я не пустим по кругу жестяную коробку с печеньем, и наклонился во всех отношениях веточка вперед, обостренно сжав руки. Он проигнорировал безгласный гам недовольства, вызванный откровенно не сливочным печеньем «Бурбон».

– Я был в такой мере несдержан с Джилли, – нарушил тишину Фред. – Я имею в виду, если у нее началась старческая деменция. У нее появилась повадка укреплять грязные тарелки в кухонный шкаф, а я находил их погодя серия дней… и, позор сказать, кричал на нее. – Он вытер глаза. – Ведь когда-то симпатия была безупречной хозяйкой. И это горше всего.

– Фред, тебе пришлось долгие годы переварить деменцию Джилли. И надо являться сверхчеловеком, ради не испытывать чудовищного напряжения.

– Грязные тарелки уж на что кого могут сдвинуть с ума, – заметила Дафна. – Наверное, я тоже орала бы что-нибудь ужасное.

– Но ведь в том не было ее вины, однако так? – Фред поерзал на стуле. – Теперь мы неутомимо думаю об этом. Мне хочется обратить пора вспять. Надо было попросту омыть тарелки и ничего ей не говорить. А вместо того с тем кричать, устойчиво ее обнять.

– А я ловлю себя на фантазиях о мужчинах в метро, – призналась Наташа. – Иногда я, спускаясь по эскалатору, переглядываюсь с кем-нибудь, кто поднимается. С первым встречным мужчиной. А затем, еще не успев скатиться до платформы, я начинаю выстраивать в голове наши отношения. Ну, вы понимаете, будто некто бежит за мной ниц по эскалатору, так как знает, что между нами возникла некая магическая связь, и вот автор сих строк стоим и смотрим дружище на друга внутри толпы на линии Пикадилли, а затем отправляемся совокупно выпить, и не успеваешь оглянуться, как…

– Похоже на фильмы Ричарда Кертиса, – заметил Уильям.

– Мне нравятся фильмы Ричарда Кертиса, – сказал Сунил. – Особенно микрофильм об актрисе и том мужчине в штанах.

– «Шепердс-Буш», – сказала Дафна.

Возникла короткая пауза.

– Дафна, полагаю, ты имела в виду «Ноттинг-Хилл», – улыбнулся Марк.

– А мне чище нравится разночтение Дафны. Ну что? – фыркнул Уильям. – Что, уж и посмеяться нельзя?

– …А потом аз многогрешный представляю, что мы женимся, – продолжила Наташа. – Но затем, в отдельных случаях в душе аз многогрешный уж стою прежде алтарем, меня нечаянно ровно током пронизывает: «Что я делаю?! Олаф умер всего делов три лета назад, а я сейчас фантазирую о других мужчинах».

Мара откинулся на спинку стула:

– А ты не находишь, что после трех полет жизни в одиночестве сие весь естественно? Фантазировать о других мужчинах?

– Но если бы аз многогрешный точно любила Олафа, то вряд ли стала бы вдумываться о ком-то еще.

– Мы живем не в Викторианскую эпоху, – заметил Уильям. – И ты не обязана до скончания века нести печаль по усопшему мужу.

– Но если бы автор умерла первой, мне бы не хотелось, с тем Олаф в кого-то влюбился.

– Да ты все равно не узнаешь, – бросил Уильям. – Ты ведь будешь сейчас на том свете.

– А как насчет тебя, Луиза? – Туся заметил, что я молчу. – Тебя мучает ощущение вины?

– А нельзя ли… Нельзя ли перемолвиться о чем-нибудь другом?

– Я католичка, – заявила Дафна. – И чувство вины возникает у меня постоянно. Это все монахини, ну, вы знаете.

– Луиза, а чем тебе неприятна сегодняшняя тема?

– Милочка, а тебя что, в свой черед воспитывали в монастыре?

Я сделала глоточек кофе, ощущая на себя убеждения присутствующих. Ну давай же! Я горестно сглотнула:

– Тем, что я не смогла его остановить. Иногда ми кажется, если бы моя персона была поумнее… Или отнеслась бы ко всему по-другому… Или была бы лучше… Ну, я не знаю. Наверное, не чета во всем.

– Ты винишь себя в смерти Билла, оттого который веришь, якобы могла бы его остановить?

Я потянула за вылезшую из подола нитку. И когда верёвка оказалась у меня в руках, я почувствовала, что одновременно освободилась от неких внутренних запретов.

– А еще в том, что мой изображение жизни далек от того, что я ему обещала. Я чувствую себя виноватой в том, что он практически оплатил ми покупку квартиры, в таком разе как моя монахиня сроду не сможет попустить себя собственное жилье. И в том, что мне не нравится моя квартира, однако моя особа не чувствую ее своей. Я даже не хочу привести после уют, потому как возлюбленная ассоциируется у меня с тем фактом, что У… Билл умер, а я в каком-то смысле осталась в выигрыше.

– Ты не должна терпеть угрызениями совести по поводу недвижимости, – нарушила воцарившуюся тишину Дафна.

– Я бы не отказался, ради кто-нибудь оставил ми квартиру, – сказал Сунил.

– Но вам не кажется, так сказать сие сверх меры быстро эпический конец? Человек умирает, весь круг извлекает из этого не вызывающий сомнений урок, двигается опосля и даже в результате получает чудесную награду. – Теперь моя особа говорила не думая. – Но я сносно не сумела сделать. Провалилась по всем статьям.

– А мой папа римский как с кем-нибудь переспит, так сразу плачет, ибо сколько сие не мама, – выпалил Джейк, смотря на нас из-под падавшей на глаза челки. – Он охмуряет женщин, с тем ухлопать их в постель, а затем страдает и кается. Словно разве возлюбленный полноте видеть впечатление вины позже секса, то тогда безвыездно о’кей.

– Значит, ты считаешь, что чувство вины служит ему некой опорой в жизни?

– Я просто считаю, или ты занимаешься сексом и радуешься, что занимаешься сексом…

– Вот я бы правильно не чувствовал себя виноватым, если бы занимался сексом, – не выдержал Фред.

– Или ты относишься к женщинам по совести и тогда не мучаешься угрызениями совести. Или ты общо ни с кем не спишь и трепетно хранишь мнема о маме до тех пор, ноне положительно не будешь навеселе ворошиться дальше. – При слове «трепетно» звук Джейка сломался, и он стиснул зубы.

К этому времени да мы с тобой сейчас успели вжиться к тому, что время от времени у членов нашей группы как зазимье на голову каменеют лица, и, следуя негласному кодексу чести, торопко отворачивались, чтобы, не дай бог, не увидеть непрошеную слезу.

– Джейк, а ты говорил папе о том, что чувствуешь? – ласково спросил Марк.

– Мы с ним не говорим о маме. Понимаете, с ним целое в порядке, непостоянно наша сестра не упоминаем ее имени.

– Тебе безусловно опасно подпирать в одиночку такую ношу.

– Угу. Ну… гляди потому-то моя особа и здесь. Ведь так?

На секунду в комнате отсюда следует тихо.

– Джейк, солнышко, скушай печенье, – к концу сказала Дафна, и мы вновь пустили коробку по кругу, крошечку успокоившись, эпизодически Джейк взял печенюшку.

Я продолжала вникать о Лили. И даже пропустила мимо ушей таинство Сунила о рыданиях в кондитерском отделе супермаркета, но успела к сроку предпринять сочувственное личико по прошествии рассказа Фреда о том, как он, надув обилие воздушных шариков, в одиночестве справлял сутки рождения Джилли. Теперь, минуя небольшую толику дней, та встреча с Лили уж начинала появляться ми сновидением, ярким и сюрреалистическим.

Откуда у Уилла могла предпринимать дочь?


– Вы сегодня какая-то невеселая.

Я шла по парковке к своей машине и, наткнувшись на отца Джейка, стоявшего рядышком своего мотоцикла, остановилась стойком вопреки него.

– У нас были обучение по излечению скорби. И вряд ли позволяется ожидать, что я из первых рук на пороге исполню чечетку.

– Что ж, полностью справедливо.

– Это не то… почто вам думаете. Я хочу сказать, рукоделие не во мне. А в… одном подростке.

Он поискал глазами отставшего от меня Джейка:

– Ладно. Тогда ваш покорнейший слуга вас сочувствую. Хотя, с вашего позволения, вы явно через силу молоды, чтоб обладать ребенка подросткового возраста.

– Ой, что вы! Она не моя. Просто все… приблизительно запутанно.

– Я с удовольствием дал бы вы благонравный совет. Но не знаю, в чем соль дела. – Он сделал ступень вперед, заключив Джейка в объятия, мальчуган скорчил недовольную мину, но стерпел.

– Ну как, несовершеннолетний человек, ты в порядке?

– Отлично.

– Отлично, – покосившись на меня, повторил Сэм. – Ну вот, вторично двадцать пять. Стандартный опровержение подростка на любой вопрос. Война, голод, увеличение в лотерею, соглашение слава. И все прямо отлично.

– Сегодня меня не надо забирать. Я иду к Джулс.

– Может, так-таки тебя подкинуть?

– Она живет чтоб бежим твоей здесь никак не было в том доме, – показал Джейк. – Я как-нибудь и сам дойду.

У Сэма на лице не дрогнул ни один мускул.

– Может, в следующий раз в год по обещанию пошлешь ми эсэмэску? Чтобы аз многогрешный не тащился путем полный починок и не тратил вхолостую время.

Джейк передернул плечами и пошел вперед, закинув заплечный мешок на спину. Мы молча проводили его глазами.

– Ну что, увидимся позже? Да, Джейк?

Джейк, не оглядываясь, поднял руку.

– Ну ладно, – сказала я. – Вот теперь я, кажется, чувствую себя крошечку лучше.

В ответ Сэм лишь едва-едва очевидно покачал головой. Он посмотрел следом Джейку с таким видом, мнимый ему не хотелось увольнять его от себя.

– У него кое-когда бывают тяжелые дни, – сказал Сэм и, повернувшись ко мне, добавил: – Луиза, вы не против пьяный со мной кофий или чего-нибудь еще? Чтобы аз многогрешный не чувствовал себя законченным лузером. Вас ведь Луизка зовут, да?

Я вспомнила, что говорил Джейк на сегодняшней встрече.

В пятницу папашка привел к себе эту чокнутую блондинку по имени Мэг, которая без затей помешалась на нем. И пока гора был в душе, она все выпытывала у меня, говорил ли симпатия о ней в ее отсутствие.

Сексуальный маньяк. Но вполне милый, и именно симпатия в таком разе собрал меня по частям в машине «скорой помощи», и вообще, альтернативным вариантом было прожить всё приём дома, гадая о том, что происходит в голове у Лили Хотон-Миллер.

– Ладно, ежели я будем бросать о чем угодно, но только не о несносных подростках.

– А мы можем перемолвиться о вашем прикиде?

Я посмотрела на свою зеленую юбку с люрексом и ирландские балетные туфли.

– Нет, конечно.

– Ну ладно, поползновение не пытка, – сказал он, оседлав мотоцикл.


Мы устроились на улице, за столиком пустого бара невдали от моего дома. Он пил смоляной кофе, я – плодовый сок.

Теперь, нет-нет да и не надо было уворачиваться от машин на парковке и лежать привязанной к больничной каталке, у меня появилась допустимость шито-крыто рассмотреть его. Я сразу обратила интерес на красноречивую горбинку на носу и прищуренные шары бездна повидавшего в этой жизни человека, которого тяжело удивить. Он был высоким, широкоплечим, внешний облик лица, пожалуй, погрубее, чем у Уилла, движения стоит экономные, можно представить возлюбленный опасался хоть сколько-нибудь снести или повредить. А еще ему безоговорочно чище нравилось слушать, чем говорить. Может, мастерство было особенно в этом, а может, я просто отвыкла от мужского общества, но я поймала себя на том, что буквально не закрываю рта. Я говорила о своей работе в баре, заставляя его греготать над Ричардом Персивалем и моим ужасным нарядом, и о том, как странно опять очутиться дома, о папиных плоских шутках, о дедушке, с его пончиками, и о племяннике, с его нетривиальным подходом к использованию синего маркера. Я трещала без умолку, как на ладони понимая, что я, как обычно, не сказала о самом главном: об Уилле, о вчерашней сюрреалистической встрече, да и вообще о себе. С Уиллом я могла целиком не думать, то я сказала или нет. Говорить с ним было все равно что-то дышать. И вот в настоящее время аз многогрешный умудрилась общо о себе ни плошки не сказать.

А этот юноша нетрудно кивал в нужных местах и, наблюдая за медленным обильно транспорта, пил кофе, чисто для него было в порядке вещей мотать срок за столиком неподалёку с тараторящей без остановки малознакомой женщиной в зеленой мини-юбке с люрексом.

– Как там твое бедро? – поинтересовался он, в отдельных случаях ваш покорный слуга в конце концов иссякла.

– Ничего. Хотя было бы неплохо, если бы мы перестала хромать.

– До свадьбы заживет, полагается всего отшагать себестоимость физиотерапии. – (И я ещё услышала голос, звучавший если на то пошло в машине «скорой помощи». Спокойный, уверенный, обнадеживающий.) – А что с остальными травмами?

Я машинально опустила глаза, ровно обладала способностью испытывать через одежду.

– Тоже неплохо, ежели не обращать внимания на то, что меня всю мнимый изрисовали ярко-красной шариковой ручкой.

– Тебе солидно повезло, – кивнул Сэм. – Это было снова ведь падение.

И тут на меня паки накатило. Леденящий ужас, подступающий к горлу. Воздух под ногами. Никогда не знаешь, что будет, когда-когда упадешь с большой высоты .

– Я вовсе не пыталась…

– Ты это уж говорила.

– Но я не уверена, что мне целое поверили.

Мы обменялись смущенными улыбками, и у меня неумышленно возник вопрос: а что, кабы некто в свою очередь не поверил?

– Итак… а тебе не раз нельзя не сопоставлять людей, упавших с крыши?

Он медленно покачал головой и рассеянно посмотрел вдаль.

– Мне приходится сопоставлять лишь куски. И я ужас рад, что в твоем случае нам все же посчастливилось сии куски составить.

Мы еще одну каплю помолчали. Мне хотелось продлить разговор, но я до того отвыкла отираться в одиночестве с мужчиной – по крайней мере, в трезвом виде, – что неожиданно почувствовала наскок робости, мой рот открывался и закрывался нисколько как у золотой рыбки.

– Ты вроде собиралась побеседовать о каком-то подростке? – пришел ми на помощь Сэм.

Боже, какое льгота пользоваться способ возьми хоть с кем-то разделить и при этом не казаться полоумной аж самой себе. Я рассказала ему о ночном стуке в дверь, о той странной встрече, об информации, найденной мной в «Фейсбуке», а также о бегстве девочки, заставшем меня врасплох.

– Ну и дела, – от случая к случаю автор закончила, задумчиво протянул он. – Это просто… – Он едва известно покачал головой. – Ты думаешь, она действительно та, за кого себя выдает?

– Она немножко на него похожа. Но, если честно, не знаю. Может, я выискиваю знаки судьбы? Может, просто-напросто стараюсь обнаружить его наружность в ком-то другом? И поэтому вижу то, что хочу видеть. Вполне вероятно. У меня без дальних разговоров чисто разделение личности. С одной стороны, я радуюсь, что Уилл оставил принадлежащий отметина на земле, а с другой – переживаю, что снова облажалась. Ну а посередине общий объединение самых разных эмоций. Типа буде симпатия фактически его дочь, то тогда какая сие ужасная несправедливость, что он ее ввек не видел. Ну и бесконечные вопросы, которые меня терзают. Как ко всему этому отнесутся его родители? И мог бы некто реформировать свое решение, если бы знал, что у него поглощать дочь? А что, даже если сие в самом деле могло приказать его передумать… – Я запнулась и замолчала.

Сэм, нахмурившись, откинулся на спинку стула:

– Так ты через него решила податься на групповую психотерапию?

– Да.

Я чувствовала на себе его внимательный взгляд. Возможно, он пытался понять, что значил для меня Уилл.

– А теперь автор не знаю, что делать, – нарушила я молчание. – То ли опробовать ее разыскать, то ли кончить по сию пору как есть.

Сэм сидел в глубокой задумчивости.

– Ну а что бы сделал он? – напоследях спросил Сэм.

И в этот самый миг автор этих строк паче чаяния поплыла. Я подняла штифты на сидевшего близко со мной крупного мужчину, с прямым взглядом ясных глаз, двухдневной щетиной, с добрыми, чуткими руками. И все мысли гуртом вылетели из головы.

– Ты в порядке?

Я поспешно глотнула сока, пытаясь утаить то, что было прямо написано у меня на лице. Неожиданно – самочки не знаю почему – мне захотелось плакать. Как-то враз всё-таки навалилось. Эта странная ночь, выбившая меня из колеи. То, что нужно мной опять нависла неясная очертания Уилла, сегодня незримо присутствовавшего при каждом разговоре. Я вдруг паки увидела его лицо, сатирически поднятые брови, ровно говорившие: Ну и что, в угоду сумме святого, вы теперь будете делать, Кларк?

– Просто… аспидски вытянутый день. И в самом деле, ты не обидишься, если я…

Сэм поспешно отодвинул испражнения и вскочил:

– Нет-нет. Конечно иди. Извини, я не подумал.

– Ну что ты. Все было аспидски мило. Только…

– Нет проблем. Длинный день. Да еще буква ваша категория скорбящих. Я понимаю. Ну что ты, оставь, чтобы бога, – сказал он, рано или поздно автор полезла за кошельком. – Я серьезно. Твой цитрусовый терпентин меня воочью не разорит.

Мне показалось, что я, вопреки на хромоту, как вихрь понеслась к своей машине. И всю в сторону моя персона задом чувствовала его взгляд.


Я поставила машину на парковку и наконец-то смогла влить полной грудью, затем что всю обратную с дороги ми чисто не хватало воздуха. Бросила соображение в сторону углового магазина, дальше посмотрела на окна своей квартиры и решила: к черту благоразумие! Я хотела вина, порядком больших бокалов вина. Вино поможет ми решительно воззриться вперед, перемет осматриваться назад. Или вообще никуда не смотреть.

Когда автор этих строк вылезала из машины, у меня снова-здорово разболелось бедро. Теперь, в дальнейшем появления в моей жизни Ричарда, оно болело постоянно. А ведь физиотерапевт предупреждал, что мне не следует влачить цельный дата на ногах. Но не могло фигурировать и речи, дабы проинформировать об этом Ричарду.

Понятно. Значит, вы работаете в баре, но хотите, с намерением вы разрешили полный дата сидеть. Я ничего не путаю?

Его несформировавшееся лицо, идеальное для менеджера среднего звена, подчеркнуто невыразительная стрижка. И манера храниться с несколько усталым превосходством, несмотря на то симпатия всего лишь на два годы в матери годится меня. Я закрыла глаза, с намерением прогнать беспокойство, скрутившее ливер тугим узлом.

– Вот это, пожалуйста. – Я поставила на прилавок холодную бутылку «Каберне совиньон».

– Никак на вечеринку собралась?

– Что?

– Маскарадный костюм. Ты оделась… Ой, только не говори! – Самир задумчиво потер подбородок. – Белоснежкой.

– В самую точку, – сказала я.

– Но ты все же с этим поосторожнее. Пустые калории, знаешь ли. Если твоя милость следишь за фигурой, то тогда тебе паче положения риз водку. Вот это беловой напиток. Ну, можно покамест подложить маленечко лимона. Я именно в такой мере и говорю Джинни, что живет от дорогу. Ты ведь в курсе, что она стриптизерша, да? А они аспидски следят за фигурой.

– Совет диетолога. Как мило.

– Похоже, тут все ремесло в сахаре. Надо топтать за количеством сахара. А тогда какой-нибудь квинтэссенция сторговать что пищевые продукты с низким содержанием жиров, коли после этого переставать сахара, да? Вот они, твои пустые калории. Прямо тут. Но самое плохое – это сахарозаменители. Они прилипают к кишкам.

Он пробил солнцедар и протянул ми сдачу.

– Самир, а сам-то твоя милость что такое? как всегда ешь?

– Готовую лапшу с копченым беконом. Вкуснятина.

Я впала в задумчивость, блуждая в темных глубинах сознания посередь своими больными почками, экзистенциальным отчаянием с подачи работы и непреодолимым желанием отобедать готовой лапши с копченым беконом, и тут предисловий увидела ее. Она сидела, обняв коленки, на тротуаре у дверей мой дома. Я взяла у Самира сдачу и практически побежала сквозь дорогу.

– Лили?

Она медленно подняла голову.

Ее речь была нечленораздельной, глазищи в красных прожилках, кажется возлюбленная плакала.

– Меня ни одна собака не хочет впускать. Я звонила во все звонки, но никто не захотел меня впустить.

Я вставила клавиша в дверь и опустилась на землю, скрючившись рядом Лили.

– Я просто хотела обрушиться спать, – принялась тереть штифты Лили. – Я так устала. Хотела занять до дому такси, но не сумела сыскать денег.

От нее волнами поднимался благоухание алкоголя.

– Ты что, пьяная?

– Не знаю. – Она беспомощно заморгала, тяжело поникнув. И у меня одновременно возникло нехорошее подозрение: а только ли в алкоголе тогда дело? – Я, может быть, и не такая пьяная, а вот вам безошибочно превратились в лепрекона. – Она похлопала себя по карманам. – Ой, смотрите, что у меня есть! – Она достала более или менее выкуренную самокрутку, которая, до какой степени ваш покорнейший слуга поняла, пахла ни капли не табаком. – Давай курнем, Лили, – сказала она. – Ой нет! Ты же Луиза. Лили – это я. – Она начала хихикать, вместе с тем выуживая непослушными пальцами из кармана зажигалку, которую попыталась засветить не с того конца.

– Все. Тебе ранее достаточно. Пора домой. – Я забрала у Лили косячок и, не обращая внимания на ее слабые протесты, растоптала его каблуком. – Я вызову тебе такси.

– Но я решительно не хочу…

– Лили!

Я подняла глаза. На другой стороне дороги, засунув грабки в карманы джинсов, стоял какой-то юноша и смотрел на нас немигающим взглядом. Лили стрельнула в его сторону глазами и поспешно отвернулась.

– А это снова который такой? – поинтересовалась я.

Лили потупилась.

– Лили! Иди сюда! – Тон его был случайно повелительным.

Парень стоял, расставив ноги, чисто не сомневался, что стоит ему свистнуть – и она прибежит. И мне против всякого чаяния отсюда следует не по себе.

Никто из нас даже если не шелохнулся.

– Это что, твой парень? Может, хочешь с ним поговорить? – шепотом спросила я.

Когда симпатия открыла рот, я поначалу не выделяя частностей ни плошки не разобрала. Пришлось пригнуться к ней вблизи и попросить ее повторить.

– Заставьте его уйти. – Она закрыла лупилки и повернулась на лицо в сторону двери. – Ну пожалуйста!

Парень двинулся после отойди прямиком к нам. Я огляделась и попыталась подбавить голосу властные интонации:

– Ты свободен, спасибо. Лили так тому и быть со мной. – Он остановился на полпути. Я выдержала его весомый взгляд. – Поговоришь с ней тем или иным способом в другой раз. Понятно? – Я положила руку на кнопку домофона и начала бормотать, делая вид, как бы разговариваю со своим воображаемым мускулистым и очень вспыльчивым дружком: – Ага. Дейв, а может, все спустишься ми помочь? Спасибо.

Молодой единица уставился на меня, и его воззрение не предвещал ни аза хорошего. Но затем спирт повернулся, вытащил из кармана автомат и начал стойком на ходу направлять с кем-то негромкий острый разговор, не обращая внимания на раздраженные гудки такси, которому пришлось его объезжать, и то и дело понемножку оглядываясь на нас.

Я вздохнула – всхлип получился похожим на икоту, – тихомолком выругалась и, подхватив Лили Хотон-Миллер под мышки, не слишком шикарно потащила ее в вестибюль.


В ту Нокс возлюбленная спала в моей квартире. Ничего лучшего аз многогрешный беспричинно и не смогла придумать. Ее дважды стошнило в ванной, и она бешено сопротивлялась, когда-никогда моя персона пыталась прибрать ей грива с лица. Лили отказалась наградить ми факс своего домашнего телефона, хотя, возможно, несложно его забыла, а ее нестационарный был заблокирован пин-кодом.

Я привела Лили в порядок, натянула на нее домашние чикчиры для пробежек и футболку, а затем проводила в гостиную.

– Ты прибралась! – воскликнула возлюбленная с таким видом, предлогом моя особа сделала сие спецом для нее.

Я налила ей шлюмка воды и уложила на диван в безопасной позе, хотя, так как Лили банан раза вывернуло наизнанку, среди у нее открыто ни аза не осталось. Когда ваш покорнейший слуга приподняла ей голову, с тем наложить на подушку, Лили открыла глаза, что лишь только без дальних разговоров меня узнала.

– Прости, – сказала возлюбленная эдак тихо, что поначалу ми показалось, как моя особа ослышалась, и ее бельма наполнились слезами.

Я накрыла Лили одеялом. Она моментально заснула, а я смотрела на ее бледное личико, синие тени под глазами, изогнутые брови, такие же как у Уилла, и до боли знакомую чингил насилу заметных веснушек.

А затем моя особа заперла дверь, отнесла ключи к себе в спальню и положила под подушку – то ли чтобы она, упаси господи, шиш не украла, то ли в надежде не смогла уйти. Мне не спалось, в голове раздавались звуки сирены, под глазами стоял терминальный символ аэропорта, скорбные лица членов нашей группы в церковном зале и тяжелый суждение того парня на другой стороне улицы, диэнцефалон сверлила мысль, что под моей крышей спит инородный человек. Мне не давал покоя душевный голос, все время твердивший: Что, лукавый возьми, ты делаешь?!

А что снова мы могла сделать? И наконец, при случае за окном запели ранние птицы, основной ранний грузовичок привез рестант в булочную внизу, непубличный визг понемногу затих и я уснула.

Глава 7

Проснулась моя персона оттого, что пахло кофе. Пару секунд автор гадала, отколе в мою квартиру был способным протечь зловоние кофе, и, в отдельных случаях нашла отклик на свой вопрос, всеми фибрами души вскочила с кровати и принялась напрягать толстовку.

Она сидела по-турецки на диване, курила, стряхивая пепел в мою новую кружку. Телевизор был включен – какое-то ненормальное детское стриптиз-шоу с ярко одетыми, гримасничающими ведущими, – на каминной доске стояли двуха пластиковых стаканчика.

– Ой, привет! Твой тот, что справа, – повернувшись ко мне, сказала Лили. – Не знала, который твоя милость любишь, и поэтому взяла «американо».

Я растерянно заморгала, наморщив носишко от сигаретного дыма. Открыла время и посмотрела на часы.

– Неужели моя персона проспала всё-таки на свете?

– Угу. Кофе, наверное, каплю остыл. Я не знала, вызывать тебя или нет.

– У меня ноне выходной, – сообщила я, протягивая руку за кофе. Кофе был единаче теплым. И я с благодарностью сделала больший глоток. А затем удивленно уставилась на стаканчик. – Эй, постой-ка! А где твоя милость сие взяла? Я ведь заперла входную дверь.

– Спустилась по пожарной лестнице. Но так как денег у меня не было, я сообщила парню из булочной, из какой автор этих строк квартиры, а он сказал, что ты можешь позаносить деньга позже. А еще твоя милость должна ему за два рогалика с копченым лососем и творожным сыром.

– Да неужели? – Я вовсе не собиралась с ней миндальничать, паче того, я вдруг поняла, что жутко проголодалась.

Она перехватила выше- взгляд.

– Ой, рогалики ваш покорнейший слуга сейчас съела. – Она выпустила в потолок перстенек дыма. – У тебя в холодильнике примерно на шару покати. Нет, тебе однозначно время привести после этого порядок.

Сегодня на ране Лили была ничуть другой. Она так поразительно отличалась от той девицы, которую мы подобрала за день до под вечер на улице, что мне с трудом верилось, как бы передо мной одиночный и тот же человек. Я вернулась в спальню и, одеваясь, прислушивалась к бормотанию телевизора и шлепанью босых ног Лили на кухню и обратно.

– Эй, как там тебя?! Луиза! А ты не могла бы взять ми одну каплю денег? – крикнула она.

– Если для того, дай тебе вдругорядь нажраться, то нет.

Она без стука вошла в спальню. Я поспешно прикрылась футболкой.

– А можно ми теперь сызнова у тебя переночевать?

– Лили, мне надо потрепаться с твоей мамой.

– И о чем, интересно, ты собираешься с ней говорить?

– Я хочу понять, в чем ремесло и что происходит.

Она замерла на пороге:

– Значит, ты мне не веришь.

Знаком велев ей отвернуться, я наконец-то застегнула лифчик.

– Я тебе верю. Но все следует оказываться по-честному. Если твоя милость хочешь нечто от меня получить, то должна для начала кое-что раззвонить о себе.

И не успела пишущий эти строки натянуть футболку, как она по новой повернулась ко мне:

– Ладно, поступай как знаешь. Мне все эквивалентно потребно поссать за своей одеждой.

– Зачем? Где ты остановилась?

Она повернулась ко мне спиной, пропустив выше- урок мимо ушей, подняла руку и понюхала подмышку.

– Можно пустить в ход твоим душем? А то ваш покорнейший слуга чисто провоняла.


Час спустя я в напряженном молчании ранее ехали в Сент-Джонс-Вуд. Я была измучена до предела событиями вчерашней ночи, да и вообще, на меня плохо действовала та странная энергия, которую ровно излучала Лили. Она непрерывно ерзала на сиденье, курила сигарету за сигаретой, а затем негаданно затихала, погружаясь в свои мысли, до ёбаный степени мрачные, что я слово в слово на физическом уровне ощущала их тяжесть.

– Итак, кто это был? Вчерашний мужчина, – безразличным тоном поинтересовалась я, продолжая взирать стойком преддверие собой.

– Да так, одиночный человек.

– Ты мне вроде бы говорила, что это твой парень.

– Ну, значит, так оно и есть.

В ее голосе появились жесткие нотки, и она сразу замкнулась. И чем ближе я подъезжали к дому ее родителей, тем больше симпатия уходила в себя. Лили сидела, скрестив на груди руки, подтянув к подбородку коленки, ее взгляд стал тяжелым и вызывающим, точно бы симпатия ранее вела молчаливую битву. У меня возникло нехорошее подозрение: не соврала ли возлюбленная ненароком касаясь Сент-Джонс-Вуда, одначе Лили махнула рукой в сторону широкой улицы в окаймлении деревьев и велела на третьем повороте раскатать налево. И мы снег нате голову оказались на широкой дороге посредь домами, где живут в основном дипломаты и американские банкиры, на дороге, по которой, кажется, ноль без палочки ни в жизнь не мудрствуя лукаво приближенно не ездит. Я подъехала ближе и, раскрыв рот, уставилась из окна на высокие белые оштукатуренные здания, опрятно подстриженные изгороди из тиса и безупречные ящики для цветов с воли на подоконниках.

– Ты что, в этом месте живешь?

Она с такой против воли захлопнула за собой дверь, что моя стопка автомашина уязвленно задребезжала.

– Я здесь не живу. Это они тогда живут.


Она вошла в дом, я последовала за ней, чувствуя себя непрошеным гостем. Мы оказались в просторной прихожей с высокими потолками, паркетными полами и огромным зеркалом в позолоченной раме на стене, на котором уж не было места от белых пригласительных карточек. Антикварный стол украшала сухарница с искусно составленным букетом. Воздух был ароматизирован духами.

Откуда-то поверх доносились возбужденные голоса, к тому идет детские, несмотря на то тяжко сказать.

– Мои сводные братья, – как-нибудь бросила Лили и прошла на кухню, безоговорочно ожидая, что я последую за ней.

А я, застыв на месте, смотрела во все иллюминаторы на серую кухню в стиле модерн, с бесконечными полированными рабочими поверхностями из серо-коричневого искусственного камня. Все вокруг точь в точь кричало о больших деньгах, начиная от дорогущего тостера фирмы «Дуалит» и кончая огромной навороченной кофемашиной, которой самое полоса где-нибудь в итальянском кафе. Лили открыла холодильник и, обследовав его содержимое, извлекла коробку с кусочками ананаса, а затем залезла тама рукой и принялась алчно есть.

– Лили? – Взволнованный бабий звук откуда-то сверху. – Лили, это ты? – Звук торопливых шагов внизу по ступенькам.

Лили мученически закатила глаза.

На пороге кухни появилась стройная блондинка. Она удивленно уставилась на меня, по времени на Лили, которая как ни в чем не бывало продолжала рыхло мотать в рот кусочки ананаса. Женщина подошла к Лили и выхватила у нее из рук коробку.

– Где, демон возьми, ты была? В твоей школе уж рвут и мечут. Папочка обшаривает на машине окрестности. Мы уж, грешным делом, подумали, что тебя убили! Где ты была?

– Он не мой папа.

– И нечего со мной умничать, юная леди! Ты не можешь чисто круглым счетом позаимствовать и преспокойно заявиться домой, чисто синь порох не случилось! Ты хоть представляешь себе, насколько неприятностей нам по всем статьям доставила?! Я полночи просидела с твоим братом, а потом беспричинно и не сомкнула глаз, так как переживала через тебя. Мне даже пришлось аннулировать поездку к бабушке Хотон, вследствие этого что-то автор сих строк не знали, где тебя искать.

Лили окинула матка холодным взглядом:

– Не понимаю, с чего сие внезапно твоя милость где-то разволновалась. Обычно тебе без разницы, где я и что со мной.

Женщина совершенно оцепенела от гнева. Она казалась весть худой, такая худосочие достигается экзотическими диетами или маниакальными занятиями спортом. У нее была дорогая стрижка – вихры крашеные, но смотрелись естественно – и, сколько автор этих строк поняла, дизайнерские джинсы. Однако ее выдавало лицо, жуть загорелое, но усталое и изможденное. Потом симпатия повернулась в мою сторону:

– Значит, все это момент возлюбленная находилась у вас, да?

– Да, но…

Женщина оглядела меня с головы до ног, и то, что она увидела, ей, похоже, не слишком понравилось.

– Вы хоть отдаете себя отчет, сколь неприятностей вас нам доставили?! Вы хоть представляете, сколечко ей лет?! И что, демон возьми, у вас может присутствовать общего с такой юной девушкой?! Вам сколько лет? Не меньше тридцати, да?

– На самом деле я…

– Что все сие значит? Лили, да ну? у тебя какие-то связи с этой женщиной?

– Ой, мама, заткнись, в угоду бога! – Лили опять взяла коробку с ананасом и теперь задумчиво шарила в ней указательным пальцем. – Это не то, что ты думаешь. Она тут общий ни при чем. – Лили положила в рот финальный кусочек, замолчала, дабы прожевать, тем самым усилив рассчитанный получи и распишись эффект эффект, и только позднее продолжила: – Это та женщина, что ухаживала за моим папой. Моим настоящим папой.


Таня Хотон-Миллер сидела, утопая в бесчисленных подушках кремового дивана, и помешивала ложечкой кофе. Я примостилась на краю дивана напротив, уставившись на огромные ароматические свечи французской фирмы «Диптик» и изящно разложенные журналы по интерьеру. Я боялась, что если откинусь на спинку дивана, то непременно пролью мокко себя на колени.

– Итак, как вы познакомились с моей дочерью? – измученно произнесла Таня. Ее безымянный безыменка украшали двушничек самых огромных бриллианта, которые ми рано или поздно доводилось видеть.

– На самом деле ваш покорнейший слуга с ней не знакомилась. Она заявилась ко мне в квартиру. Я понятия не имела, кто она такая.

Тане потребовалось не меньше минуты, с тем изучить услышанное.

– Значит, вы ухаживали за Уиллом Трейнором.

– Да, до самой его смерти.

В разговоре возникла короткая пауза, от случая к случаю у нас над головой раздался гром и мы, не сговариваясь, посмотрели на потолок.

– Мои сыновья, – вздохнула Таня. – У них… кое-какие проблемы с поведением.

– А они… от вашего?..

– Они не от Уилла, даже если ваш брат сие хотели узнать.

В комнате опять-таки стало быть тихо. Или почти тихо, так как сверху доносились непрекращающиеся яростные вопли. Раздался громоподобный удар – и наступило затишье, безмолвие прежде бурей.

– Миссис Хотон-Миллер, – начала я, – это правда? Лили… истинно дочурочка Уилла Трейнора?

Она воинственно вздернула подбородок:

– Да.

Меня снег возьми голову затрясло, и я поспешила влепить чашку на стол.

– Не понимаю… Не понимаю, как…

– Все очень просто. Мы с Уиллом встречались на последнем курсе университета. Естественно, я была влюблена как бы кошка в него по уши. В него всегда были влюблены. Хотя, должна вас сказать, это нельзя было охарактеризовать улицей с односторонним движением. Ну вы понимаете? – Она сдержанно улыбнулась и замолчала, будто ожидая от меня комментариев.

Нет, я решительно отказывалась понимать. Как Уилл был способным не сказать мне, что у него лакомиться дочь?! И это задним числом сумме того, при помощи сколько нам пришлось неразлучно пройти!

– Короче, – продолжила Таня, – мы считались дивный парой. Вечеринки, катания на лодке, уик-энды за городом, ну сами знаете. Мы с Уиллом… Мы побывали везде. – Таня рассказывала свою историю так, ровно та снова была свежа в памяти, что каста девушка заново и снова прокручивала ее в голове. – А затем впоследствии студенческого бала в конце лета ми пришлось уехать, чтоб помочь своей подруге Лизе, влипшей в какие-то неприятности, а когда ваш покорнейший слуга вернулась, Уилл еще ушел. И я понятки не имела куда. Я прождала его, потеряв расчёт времени, все потихоньку стали разъезжаться по домам, и тут под конец какая-то прагматично незнакомая дева подошла ко мне и сообщила, что Уилл уехал к родным пенатам с девицей по имени Стефани Лоудон, которая – кто бы был способным подумать! – издавна положила на него глаз. Сперва мы решила, что все сие ложь, так как доверяла Уиллу. Но потом все равно поехала к ее дому и осталась стеречь в машине. И вот, нате вам, в пять утра янус открылась, показался Уилл, а затем они стояли и целовались неуклонно на пороге, можно подумать им было плевать, что их могут познать и что далее будет. А когда автор этих строк вышла из машины и накинулась на Уилла, он даже не потрудился хотя бы из вежливости произвести вид, как бы ему стыдно. Он вел себя как ни в чем не бывало, будто ваш покорнейший слуга подняла бездна шума ради ерунды, а когда аз многогрешный окончательно расстроилась, заявил, что не стоит без толку спускать эмоции, затем что в любом случае наши взаимоотношения не могли протекать вечно и после университета наша сестра все равно расстались бы. А затем обучение закончилась, и, положа руку на сердце, я даже почувствовала некоторое облегчение – тем далеко не менее кому славно стать известным девушкой, которую бросил Уилл Трейнор? Хотя испытать на себе безвыездно сие оказалось беда нелегко, уж слишком несдержанно дьявол оборвал наши отношения, понимаете? В общем, позже того, как мы окончили заведение и он начал потеть над чем в Сити, я написала ему цедулка с просьбой спускаться куда-нибудь совместно выпить, чтобы я, по крайней мере, выяснила, что, за лишь святого, случилось, и закрыла тему. Ведь, с моей точки зрения, мы были полностью счастливы. Он не ответил, и тогда ваш покорнейший слуга позвонила ему, и он велел своей секретарше прямо послать эту… эту открытку, где говорилось, что она приносит приманка извинения, но у Уилла весть тесный работник табель и сейчас у него кто в отсутствии на меня времени, но он желает ми всего делов наилучшего. Всего наилучшего, – скривилась Таня.

У меня в глубине всё-таки оборвалось. Как бы ми ни хотелось опроверчь повествование Тани, в ее словах была убийственная правда. Уилл один раз признался, что когда был моложе, то не слишком довольно-таки обходился с женщинами. («Я вел себя как последняя сволочь», – говорил он.)

– А затем, – продолжила Таня, – два месяца погодя пишущий эти строки обнаружила, что забеременела. И было ранее через силу шапочный разбор что-либо предпринимать, так как у меня в жизни не не было нормального цикла и я не сразу поняла, что уже пропустила первые двум задержки. Поэтому мы решила кончить ребенка. Но… – Тут она посмотрела на меня и снова, что заблаговременно защищаясь, воинственно вздернула подбородок. – Не было никакого смысла ему говорить. Только не после того, что он сказал и сделал.

Мой кофе издревле остыл.

– Не было никакого смысла ему говорить?

– С него сталось бы заявить, что он не желает у кого есть со мной сносно общего. Он наверняка решил бы, что я предумышленно подзалетела, в надежде зазвать его в ловушку или типа того.

У меня отвисла челюсть. Пришлось учинить над собой усилие, с целью завесить рот.

– Но вам… вас не кажется, что он имел резон знать? Миссис Хотон-Миллер, вам не кажется, что, возможно, ему захотелось бы отведать своего ребенка? Невзирая на то, что между вами произошло. – (Таня Хотон-Миллер поставила чашку и посмотрела на меня.) – Ей шестнадцать. Когда дьявол умер, ей было четырнадцать или пятнадцать. Это ужасно большой…

– К этому времени у нас уж появился Фрэнсис. Он стал для нее отцом. И всегда относился к ней чудо как хорошо. Мы были семьей. Мы и сейчас семья.

– Я не понимаю…

– Послушайте, Уилл не заслужил карт-бланш подцепить со своей дочерью. – (Эти горькие сотрясение воздуха как повисли в среде нами в застывшем воздухе.) – Он был засранцем. Понятно? Уилл Трейнор был эгоистичным засранцем. – Она нервно убрала упавшую на лицо прядка волос. – Я действительно нисколько не знала о том, что с ним произошло. Это стало для меня настоящим шоком. Но, честно признаться, я отнюдь не уверена, что это могло бы уж на что что-нибудь изменить.

Я была в таком шоке, что не сразу обрела лепта речи.

– Это изменило бы абсолютно все. Для него, – заявила ваш покорнейший слуга и, поймав злопыхательский мнение Тани Хотон-Миллер, продолжила дрогнувшим голосом: – Уилл наложил на себя руки, благодаря этому который не видел смысла пребывать дальше. Если бы некто знал, что у него очищать дочь…

Миссис Хотон-Миллер вовсе встала с места:

– Ой, я вы умоляю! Только не надо навешивать на меня сызнова и это, мисс, как вас там. И я не собираюсь изводиться комплексом вины по поводу самоубийства сего человека. Вы что, думаете, моя жизнь такая контия легкая? И кто дал вас власть меня судить?! Если бы на вашу долю выпала уж на что полоть моих проблем… Нет. Уилл Трейнор был ужасным человеком.

– Уилл Трейнор был лучшим из всех, кого ваш покорнейший слуга знаю.

Она окинула меня пристальным взглядом:

– Да. Возможно, у каждого своя правда.

Мы сверлили побратим друга глазами, и я подумала, что еще в жизнь не в жизни не чувствовала к кому-то экий внезапной антипатии. Я встала, дай тебе уйти, но тут тишину нарушил девчачий голос:

– Значит, мой папа не подозревал о моем существовании.

Мы резко обернулись и увидели застывшую на пороге Лили. Таня Хотон-Миллер побелела как полотно, но затем взяла себя в руки.

– Лили, я хотела закрыть тебя от лишних страданий. Я слишком здорово знала Уилла и была не готова снабдить нас обоих в унизительное местоположение просительниц, уговаривающих кого-то забраться с ними в отношения, которых человек, возможно, и не желает. – Она пригладила волосы. – И вообще, за бога, руки прочь эту свою чудовищную привычку подслушивать! Ты слышишь звон, но не знаешь, где он.

И тут мое долготерпение лопнуло. В довершение всего, когда-никогда ваш покорнейший слуга направилась к двери, вверху разорался микроскопический мальчик. После почему в лестничный перегон полетел пластмассовый грузовичок, который-нибудь разбился на мелкие кусочки так внизу. Я увидела взволнованное рыло филиппинки, перегнувшейся после перила. И начала падать по ступенькам.

– Куда твоя милость идешь?

– Прости, Лили. Давай… ну-ка поговорим в другой раз.

– Но ты опять-таки круглым счетом шиш и не рассказала о папе.

– Он не был твоим папой, – вмешалась в разговор Таня Хотон-Миллер. – Фрэнсис есть для тебя столько, как Уилл никогда бы в жизни не сделал…

– Фрэнсис не мой отец! – рявкнула Лили.

Тем временем на высоте опять раздался непостижимый грохот, а затем послышался бабий голос, дева в некоторой степени кричала на незнакомом ми языке. Игрушечный пулемет выпустил в воздух караван пластиковых пулек. Таня Хотон-Миллер схватилась за голову:

– Нет, я этого не вынесу. Просто не вынесу!

Лили поймала меня у двери:

– А можно ми остаться у тебя?

– Что?

– В твоей квартире. Я не могу на этом месте находиться.

– Лили, не думаю…

– Только на одну ночь. Ну пожалуйста!

– Ой, да на здоровье! Пусть симпатия поживет у вас число или два. Она составит вас прекрасную компанию. – Таня с саркастической улыбкой помахала рукой. – Ведь симпатия такая вежливая, услужливая, любящая. О таком человеке в доме позволительно исключительно мечтать! – Лицо Тани окаменело. – А что, давайте представим, как это будет. Вы в курсе, что она пьет? И курит? И что ее отчислили из школы? Она ведь несомненно поставила вы в известность, да? – (Лили стояла со скучающим видом, как возлюбленная поуже много в один из дней слышала эту шарманку.) – Она даже не потрудилась проступить на экзамены. Мы сделали для нее все, что было в наших силах. Консультанты, лучшие из лучших школы, репетиторы. Фрэнсис относится к ней как к родной дочери. А она прямо-таки плюет нам в лицо. У моего мужа не откладывая жуть напряженная условия в банке, у мальчиков домашние проблемы, но она из-за нас и пальцем не пошевелит. И так было всегда.

– А тебе-то отколь знать? Меня полжизни воспитывали няни. А когда родились мальчики, ты отослала меня в пансион.

– Мне с вами со всеми было не справиться! Я делала, что могла.

– Ты делала, что хотела: сделать первые шаги новую долгоденствие с идеальной семьей ранее без меня. – Лили по новой повернулась ко мне. – Ну пожалуйста! Хоть немножечко! Обещаю, что не стану срывать у тебя под ногами. Я буду хорошей.

Конечно, мне следовало проговорить «нет». Кто бы сомневался. Но я была до чертиков зла на эту женщину. И на секунду ми пусть даже показалось, что я должна пуститься в путь от лица Уилла, сделав то, что он уж не в силах сделать.

– Отлично, – бросила я, повернувшись, и как раз вовремя, поелику мимо мой суп просвистела какая-то складка лего, разлетевшаяся у моих ног на множество ярких кусочков. – Собирай вещи. Жду тебя в машине.


Вторая женка субботы прошла как в тумане. Мы перетащили в мою спальню оставшиеся коробки из гостевой комнаты, которая, сети ходить функция кладовой, была пока что предназначена для Лили. Я даже повесила валявшиеся без дела жалюзи, перенесла тама лампу, поставив ее на второй прикроватный столик. Я купила раскладушку, напольную стойку для одежды, новое пуховое одеялишко и набор подушек, а потом автор глаз держи глаз втащили по сию пору сие благодеяние на пятый этаж. Лили, похоже, нравилось, что у нее появилась так например какая-то цель, и ее, похоже, ни держи лепту не смущал сам по себе видимое дело переезда к практически незнакомому человеку. В тот встреча аз многогрешный смотрела, как она разбирала близкие немногочисленные бебехи в гостевой комнате, и мне предисловий итак до безумия грустно. Боже мой, лишь только ахти горемычный малолетний был в силах пойти обменить дебош и комфорт родительского на родине на походный подвижничество крошечной комнаты для гостей, с раскладушкой и рахитичной вешалкой для одежды!

Я приготовила пасту, насущно ощущая всю необыкновенность того, что мне необходимо запасать для кого-то еще, в дальнейшем наша сестра вкупе посмотрели телевизор, в половине девятого у нее зазвонил телефон, и она попросила наделить ей ручку и листок бумаги.

– Вот, – нацарапав какие-то цифры, сказала она, – это мамин мобильный. Ей нужен комната твоего телефона и адрес. На случай непредвиденных ситуаций.

И у меня зараз мелькнула мысль: а как часто Лили намерена у меня оставаться?


В десять вечера я, до чертиков обессилев, сообщила Лили, что мне период на боковую. Она сидела по-турецки на диване, смотрела брехун и одновременно выстукивала кому-то оповещение на ноутбуке.

– Не засиживайся допоздна, хорошо? – В моих устах сие прозвучало кончено фальшиво, ровно ваш покорный слуга только лишь строила из себя взрослую.

Но Лили просто прилипла к экрану телевизора.

– Лили?

Она подняла голову, как будто всего без дальних разговоров заметила мое присутствие.

– Ой да, абсолютно забыла тебе сказать. Я была там.

– Где – там?

– На крыше. Когда твоя милость упала. Это я о ту пору вызвала «скорую».

И я нечаянно вспомнила ее – эти большие бельма на белеющем в темноте лице.

– Но… но что твоя милость немного погодя делала?

– Я нашла твой адрес. И когда моя мамаша распсиховалась, я решила в первую очередь вынюхать о тебе, а потом испробовать поговорить. Ну, я увидела огонь в твоем окне, а потом прикинула, что можно взмыть вверх по пожарной лестнице и просто подождать. Но когда твоя милость вышла на крышу и принялась валять дурака на самом краю, я подумала, что если примерно что-нибудь тебе скажу, то напугаю тебя до мокрых штанов.

– И поэтому твоя милость сказала.

– Угу. Хотя автор не хотела. Я реально решила, что убила тебя. – Она расхохоталась истерическим смехом.

С минуту да мы с тобой обе молчали.

– Все считают, что я собиралась метнуться с крыши.

– Неужели? – несдержанно повернулась ко мне Лили.

– Ага.

Она на секунду задумалась.

– Из-за того, что случилось с моим папой?

– Да.

– А ты по нему скучаешь?

– Каждый господень день.

Лили притихла, а потом сверх ожидания спросила:

– А когда у тебя ближайший выходной?

– В воскресенье, – ответила я, пытаясь скопиться с мыслями.

– А мы можем чебурахнуть в твой отчий город?

– Ты что, хочешь потащиться в Стортфолд?

– Я хочу увидеть, где он жил.

Глава 8

Я не стала предостерегать папу о нашем приезде. Так как не вполне представляла себе, что скажу домашним. Я остановила машину, но еще с минуту продолжала работать на месте. Лили прильнула к окну, и я беспричинно с пронзительной остротой осознала всю убогость нашего маленького в домашних условиях по сравнению с особняком ее родителей. Когда моя особа сказала Лили, что мама мамой клянусь захочет откинуть нас на ланч, девчура настояла на том, дай тебе сметь с прилавка цветы, но мое высказывание дать взятку на ближайшей заправке гвоздики симпатия встретила в штыки, несмотря на то дары флоры предназначались для людей, которых возлюбленная в жизни не видела.

Мне пришлось звездануть в супермаркет на другом конце Стортфолда, и там Лили выбрала огромный, бинтованный бантом связка из фрезий, пионов и лютиков, за который, естественно, заплатила я.

– Посиди временно тут, – остановила моя персона Лили, уже собравшуюся было вылезти из машины. – Сперва ми приходится им что-нибудь касаясь тебя объяснить.

– Но…

– Положись на меня. Давай дадим им промежуток времени очухаться.

Я прошла по дорожке после чуточный садик и постучала в дверь. Я услышала доносившееся из гостиной невнятное бурканье телевизора и представила, как дедушка в своем кресле неестественно следит за скачками, шевеля губами в такт стука копыт. Звуки и образы родного дома. Я вспомнила о долгих месяцах, которые провела на чужбине, сомневаясь в том, что меня примут обратно, и стараясь не думать, вона это – заново проникнуть по знакомой дорожке, найтись в кольце маминых рук, пахнувших кондиционером для белья, зачуять папенькин громкий смех.

Папа открыл дверь, и у него от удивления глазищи полезли на лоб.

– Лу! А мы тебя не ждали!.. Разве я тебя ждали? – Шагнув вперед, он заключил меня в медвежьи объятия. И я приёмом почувствовала себя вернувшейся блудной дочерью.

– Привет, па.

Он остался бездействовать на ступеньке с вытянутой рукой. Из коридора потянуло жареным цыпленком.

– Ну так как, может, зайдешь или нам определить человек лично на крыльце?

– Да, но сперва ми желательно тебе кой-что сказать.

– Ты потеряла работу.

– Нет, я не теряла своей…

– Ты наколола уже одно тату.

– Откуда твоя милость узнал про тату?

– Я твой отец. И знаю все, нечистый дух возьми, что сделала твоя милость или твоя сеструччо с тех пор, как вы вышли из младенческого возраста. – Он наклонился ко мне вблизи и прошептал: – А вот твоя мамка никогда бы не позволила ми разукрасить себя наколкой.

– Нет, папа. Я не наколола до текущий поры одно тату. – Я набрала в грудь сильнее воздуха. – Я… моя особа привезла с собой дочку Уилла.

Папа ошалело уставился на меня. У него за спиной возникла мама, в своем неизменном переднике.

– Лу! – Поймав папочкин взгляд, она тотчас же всполошилась. – Что? Что случилось?

– Она говорит, что приехала с дочкой Уилла.

– С кем с кем симпатия приехала?! – ахнула мама.

Папа неожиданно метко побледнел и, нащупав за спиной батарею, срочно ухватился за нее.

– Ну что еще? – рассердилась я. – Что случилось?

– Ты же… не хочешь сказать, что… выносила… э-э-э… его ребеночка?

Я скорчила страшную рожу:

– Она в машине. Ей шестнадцать.

– Ох, слава богу! Ох, Джози, хвала богу! В наше сезон всякое бывает… Никогда не знаешь… – Наконец папочка взял себя в руки. – Дочка Уилла, говоришь? Ты никогда не рассказывала о…

– Я не знала. Никто не знал.

Мама попыталась заскочить по поводу папиного плеча в мою машину, а сидевшая тама Лили ревностно делала вид, предлогом не знает, что речь подходит о ней.

– Ну, тогда приглашай ее в дом, – сказала мама, прижав пакши к шее. – У нас теперича цыпленок тотально приличного размера. Хватит на всех, ежели аз многогрешный добавлю пока что картошки. – Она растерянно покачала головой. – Нет, надо же, дочка Уилла! Боже мой, Лу! От тебя поистине дозволено дожидаться в чем дело? угодно. – Она наклонилась вперед, дай тебе помахать рукой Лили, та неуверенно помахала в ответ. – Иди сюда, дорогая!

Папа приветственно поднял руку, а затем еле слышно спросил:

– Мистер Трейнор знает?

– Пока нет.

– Ну-с, а что в дальнейшем у нас еще? – потерев грудь, спросил папа.

– Ты о чем?

– Это ты ми должна сказать. Я имею в виду, сверх прыжков с крыши и возвращения потерянных детей. Надеюсь, ты не поступила в цирк, не усыновила ребенка из Казахстана или типа того?

– Папа, клянусь, тут моя ответственность чиста. По крайней мере, пока.

– Что ж, и на том спасибо. А который час? Я не отказался бы выпить.


– Лили, в какой школе твоя милость учишься?

– В небольшом пансионе в Шропшире. Вряд ли о нем кто-либо при случае слышал. Там в основном дебилы-аристократы и представители побочных ветвей румынской королевской семьи.

Мы всемером теснились за обеденным столом в гостиной, притом шестеро из нас усердно молились в душе, в надежде никому не приспичило в туалет, так как тогда придется выходить и двигать табльдот ближе к дивану.

– Пансион, значит? Буфеты, полночные вечерница и все такое? Зуб даю, это клево.

– Не совсем. Они закрыли мебель в прошлом году, благодаря этому зачем многие девочки заработали нервную анорексию [8] и, съев «Сникерс», например, спецом вызывали у себя рвоту.

– Мама Лили живет в Сент-Джонс-Вуде, – сообщила я. – Лили побудет со мной парочку дней, чтобы… Чтобы ближе закадрить с родственниками… с другой стороны.

– В нашем городе живет сейчас не одно гаметофит Трейноров, – сказала мама.

– Правда? – заинтересовалась Лили. – А вы их знаете?

– Не то чтобы… – замялась мама.

– А какой у них дом?

– Ну, о таких вещах самое лучшее предлагать Лу. – Мамино физиомордия враз окаменело. – Это Лу у нас проводила там… однако свое время.

Лили безусловно ждала продолжения. Папа вопрошающе взглянул на маму:

– Я работаю с мистером Трейнором, управляющим замком.

– Дедушка! – воскликнул деда и рассмеялся.

Лили посмотрела на него, позднее на меня. Я ответила ей ободряющей улыбкой.

– Все верно, дедуля, – сказала мама. – Он приходится Лили дедушкой. Совсем как ты – Лу. Кому до этот поры картошки?

– Дедушка, – с довольным видом на полутонах повторила Лили.

– Мы позвоним им и… по сию пору расскажем, – предложила я. – Если хочешь, не грех на обратном пути уйти мимо их дома. Чтобы твоя милость как например краем ставни на него взглянула.

Пока я обменивались мнениями, моя сестра сидела молча. Лили усадили подле с Томом в слабой надежде на то, что это его дисциплинирует, пусть бы известный риск, что он заведет пара слов о паразитах в заднем проходе, все же имелся. Трина стараясь никак не заметить ни слова следила за Лили. Сестра оказалась сильнее подозрительной, чем мои родители, поверившие во все то, что я им выдала на голубом глазу. И в конце концов задала ми целое те вопросы, что, как запертая птица, стучали у меня в мозгу. Откуда моя особа узнала, что она та, за кого себя выдает? Что ей было надо? И наконец, с чего сие вдруг, вследствие общей сложности святого, родная матерь захотела, с тем девча осталась со мной?

– И как долго возлюбленная у тебя пробудет? – насилу-насилу слышно спросила Трина, доколь папаша распинался по поводу работ с зазеленевшим дубом.

– Мы это покамест не обсуждали.

Трина состроила гримасу, красноречивей любых слов говорившую, что я форменная идиотка, но ее сие ни на йоту не удивляет.

– Трин, она переночевала у меня токмо двуха раза. И она единаче решительно юная.

– Вот и я о том же. А что твоя милость суммарно понимаешь в воспитании детей?

– Она уже не ребенок.

– Она хуже, чем ребенок. Подростки – что твои карапузы, только лишь с переизбытком гормонов. Считают себя хватит за глаза взрослыми, с целью готовить то, что им заблагорассудится, а здравого смысла – чуть. Она могла вляпаться в самые различные неприятности. Поверить не могу, что ты затеяла эту авантюру.

Я передала сестре соусник:

– Привет, Лу. Ты молодец, что держишь кортеж пистолетом. Поздравляю, что сумела узнать на собственном опыте данный мрачный инцидент. Мне очень подкупающе тебя видеть.

Трина вернула ми солонку и едва слышно сказала:

– Понимаешь, тебе с этим не справиться, так же как… – И тут ее напев затих.

– Так же как с чем?

– Со своей депрессией.

– Нет у меня дерьмовый депрессии! – огрызнулась я. – Трина, я не в депрессии. Повторяю сызнова однова для дураков: я не бросалась ниц с крыши дома.

– Ты уже давным-давно самочки на себя не похожа. И случилось сие намного раньше, чем вся сия рассказ с Уиллом.

– Ну что ми покамест сделать, дай тебе тебя убедить? Перекувырнуться? Я нашла работу. Хожу на физиотерапию разогнуть стегно и на занятия пакетный психотерапии забрать себя мозги. По-моему, я очень инда мирово справляюсь. – Я поняла, что все за столом меня любовно слушают. – Ой, я совершенно забыла самое главное. Лили была там. Она видела, как я упала. Оказывается, это она вызвала «скорую». – (Теперь ко мне были прикованы миропонимание всех членов моей семьи.) – Я… не нарочно прыгнула с крыши. Да-да. Она видела, как я упала. И вызвала «скорую»… Лили, я как раз объясняю своей сестре. Ведь твоя милость была там, от случая к случаю мы упала, так? Теперь верите? Я говорила вам, что слышала девчоночий голос. Я еще не совсем сошла с ума. На самом деле симпатия постоянно видела. Я поскользнулась, так?

Лили, продолжая жевать, оторвала штифты от тарелки. Как только наш брат сели за стол, она только и делала, что уписывала еду за обе щеки.

– Угу. Она стопудово не пыталась избавиться с собой.

Папа с мамой переглянулись и посмотрели на меня. Мама облегченно вздохнула, малозаметно перекрестилась и улыбнулась мне. Сестра удивленно вздернула брови, что с ее стороны было то на то тому, воеже приходить ми домашние извинения. У меня даже если маленько поднялось настроение.

– Угу. Она просто самую малость выкрикивала в небо. – Лили неестественно взмахнула вилкой. – Потому что-нибудь была пьяная в стельку.

В комнате повисло неловкое молчание.

– О-о-о… – протянул папа. – Ну тогда все…

– Все хорошо, – закончила за него мама.

– Цыпленок просто-напросто объедение, – сказала Лили. – А можно сызнова кусочек?


Мы остались до вечера, какой-то потому, что каждый раз, как я вскакивала, с намерением распрощаться, родимая впихивала в нас очередную порцию еды, а отчасти потому, что Лили болтала с моими домашними, и это каким-то образом помогало разрядить обстановку. А когда солнцепек отсюда следует наклоняться к горизонту, мы с папой уселись в садике по-за под своей смоковницей на два шезлонга, которые каким-то чудесным образом умудрились кардинально не сгнить за прошлую зиму. Правда, мы с папой все же решили не рисковать и без нужды прибавочный единожды не шевелиться.

– А ты знаешь, что твоя сеструха читает книгу «Женщина-евнух» [9] и какое-то экскременты под названием «Женская спальня» или вроде того? Она утверждает, что твоя мать – это классический образчик угнетенной женщины, а тот факт, что мама с этим не согласна, – еще одно патент ее угнетения. Трина пытается удостоверить маму, что я полагается работать стряпней и уборкой, ну и вообще, утверждает, так сказать автор этих строк какой-то чертов доисторический человек. Но когда аз многогрешный осмеливаюсь ей возразить, она начинает говорить, дабы моя особа «ограничил близкие привилегии». Ограничил домашние привилегии! А я сказал ей, что я бы с радостью, если бы знал, несравнимо ее матерь их засунула.

– А у мамы, похоже, все отлично, – заметила я.

Я отхлебнула чая и, услышав, что мама моет посуду, почувствовала грациозный насмешка совести.

Папа несмешно отвернулся:

– Она уже три недели не брила ноги. Три недели, Лу! Положа руку на сердце, у меня дрожь по спине ползут, когда-когда автор этих строк в постели наудачу до них дотрагиваюсь. Я уже двум ночи кряду сплю на диване. Лу, я одного не могу понять. Почему сыны Земли не способны обходиться тем, что у них есть? Ведь твоя мамусечка была довольна, а значит, и я тоже. Каждый из нас любо-дорого знает, в чем состоит его роль. Я тот, кому подобает у кого есть волосатые ноги. Она та, кому словно влитой резиновые перчатки. Все проще пареной репы.

В глубине садика Лили учила Тома косить птичьи голоса с помощью великий писатель земли русской травинки. Том держал травинку большими пальцами, но недостающие цифра передних зуба самоочевидно препятствовали процессу образования звука, потому-то Том только фыркал и брызгал слюной.

Мы с папой сидели в уютном молчании и слушали, как дети визгливыми криками подражают голосам птиц, дедка в некоторой степени безнадежно насвистывает себя под нос, а соседская дворняжка жалостно скулит под закрытой дверью. И я нечаянно поняла, какое сие счастье – паки проявить себя дома.

– А как там поживает мистер Трейнор?

– О-о-о… Великолепно. Представляешь, он снова собирается поделаться отцом!

Памятуя о плачевном состоянии шезлонгов, я осторожно повернулась к папе лицом:

– Да неужели?!

– Но это не миссис Трейнор… Она переехала приёмом после… ну, ты понимаешь. Он теперь с рыжеволосой женщиной. Ох, запамятовал, как ее зовут.

– Делла, – подсказала я.

– Ага. Она самая. Похоже, они знакомы ранее архи давно, но, мне кажется, ее беременность для обоих стала неожиданностью. – Папа открыл очередную банку пива. – Теперь дьявол хоть выглядит бодрее. По-моему, для него сие как подарок – выудить нового сына или дочь. Будет на что отвлечься.

В глубине души ми желательно его осудить. Но я заништяк понимала, что после общем того, что произошло, мистеру Трейнору должен так например какое-то светлое недостаток в жизни. Чтобы каждый ценой выходить из трясины горя.

Они все до этих пор дружно всего через меня , не раз говорил ми Уилл.

– А как, по-твоему, он отнесется к Лили?

– Понятия не имею, солнышко, – ответил папаша и, одну крошку подумав, добавил: – Полагаю, он будет счастлив. Ведь этак возлюбленный чисто получит частицу своего сына.

– А как насчет обращение Трейнор?

– Не знаю, солнышко. Я вообще понятки не имею, где она не долго думая живет.

– Лили… бог тягостный ребенок.

Папа разразился веселым смехом:

– Чья бы телушка мычала! Вы с Триной нас с матерью без труда с ума сводили своими поздними гулянками, парнями и любовными трагедиями. Так что тебе хорош пусть даже питательно ощутить до этого времени на собственной шкуре. – Папа отхлебнул пива и снова засмеялся. – Это хорошие новости, дорогая. Я рад, что тебе не придется считать мух одной в пустой квартире.

Травинка Томми издала что-то похожее на птичий крик. Лицо мальчика просветлело, и он ткнул травинкой в небо. Мы с папой ободрительно подняли старшие пальцы.

– Па! – (Он молча повернулся ко мне.) – Ты ведь знаешь, что у меня всё-таки прекрасно, да?

– Знаю, дорогая. – Он дружески толкнул меня плечом. – Но ты, конечно, понимаешь, что это моя работа – беспокоиться за тебя. И я буду беспокоиться за тебя до тех пор, нонче не смогу единовластно увеличиться со стула. – Он опасливо покосился на шезлонг. – Что может привестись с огромной форой раньше, чем мне хотелось бы.

Мы уехали вскоре до пяти. Я посмотрела в зеркало заднего вида. Трина – единственная из всей нашей семьи, кто не помахал нам вслед. Она стояла со сложенными на груди руками и, тяжело вытянув шею, провожала нас глазами.


Мы вернулись домой, и Лили мгновенно исчезла на крыше. Я там не была со времени того несчастного случая, убедив себя, что весной аж не стоит и пытаться, что пожарная стремянка скользкая по прошествии дождя, что вид мертвых растений в горшках пробудит во мне эмоция вины, но, положа руку на сердце, источник была в банальном страхе. При одной мысли о том, что надо взлететь на крышу, у меня начинало бедовать сердце; я сразу вспоминала, как уходила из-под ног земля, что некто выдернул из-под меня коврик.

Увидев, что Лили лезет на пожарную лестницу из окна в коридоре, я крикнула ей вслед, что жду ее назад чрез двадцать минут. Но прошло уж двадцать высшая оценка минут, и я азы беспокоиться. Я выглянула в окно, так чтобы покликать Лили, но в ответ услышала только лишь одинаковый гудение транспорта. Через число пяток минут я, чертыхаясь, полезла на пожарную лестницу.

Было порядком жарко, и битумное устилание крыши положительно плавилось. Снизу доносились звуки и запахи ленивого воскресного вечера: тарахтение редких машин, вербункош из распахнутых окон, улыбка околачивающихся на углу юнцов, духи жарящегося на углях мяса. Лили сидела на перевернутом цветочном горшке и смотрела на город. А я стояла, прислонившись задом к баку для воды, не в силах взять верх приступы паники, при случае Лили рискованно перегибалась при помощи край.

Нет, мне явно не стоило семо подниматься. Крыша качалась под ногами, словно бы бридждек корабля. Тогда ваш покорнейший слуга пробралась к заржавевшей железной скамье и тяжело опустилась на нее. Мое тело сохранило видеопамять о том, вона это – простаивать на карнизе, а еще о том, как бесконечно мала непохожесть посередь основательностью материального таблица и зыбкостью нашего существования, как легко возложить следствие всему, что измеряется самыми мелкими единицами физических величин, таких как граммы, миллиметры и градусы, и от осознания сего факта волоски у меня на руках встали дыбом, а по загривку потекла тонкая струйка пота.

– Лили, не могла бы твоя милость спуститься вниз?

– Все твои растения засохли. – Она повернулась ко мне и принялась прерывать пожухлые листья с засохшего стебля.

– Естественно. Я не была тогда ранее сколько-нибудь месяцев.

– Ты очень неудовлетворительно сделала, что загубила растения. Это жестоко.

Я бросила на нее проницательный взгляд, решив, что она, наверное, шутит, но, похоже, Лили говорила в полном смысле слова серьезно. Она отломала веточку и принялась прослеживать высохшую сердцевину. Затем вновь посмотрела на город внизу:

– А как ты познакомилась с моим папой?

Я ухватилась за угол бака для воды, пытаясь подавить дрожь.

– Подала заявление, предложив домашние обслуживание в качестве сиделки. И меня взяли.

– Несмотря на то, что у тебя не было несчастный медицинской подготовки?

– Да.

Лили отшвырнула сухую ветку и задумалась. Затем встала, прошла в дальний истечение террасы и застыла там, скрестив на груди пакши и расставив ноги, до слова как амазонка, только лишь адски тщедушная.

– Он был красивым, да?

Земля опять-таки стала отправляться у меня из-под ног. Нет, период немедленно опускаться вниз.

– Лили, все. Я больше не могу после этого оставаться.

– А тебе что, истинно страшно?

– Просто мы подлинно хочу вниз. Пожалуйста.

Она посмотрела на меня, склонив голову, словно не могла решить, как лучше поступить. Шагнула к краю крыши и подняла ногу, вдобавок таково медленно, что я успела компенсироваться холодным потом. Затем повернулась ко мне, ухмыльнулась, сунула в зубы сигарету и направилась к пожарной лестнице.

– Не валяй дурака! Ты наверняка сильнее не свалишься. Снаряд в одну воронку два раза не падает.

– Угу. И тем не менее не стоит изведывать судьбу.

Несколько минут спустя, эпизодически моя особа под конец сумела побеждать себя в руки, мы преодолели пара марша шаткой пожарной лестницы. А возле окна в коридор ваш покорнейший слуга глядишь поняла, что у меня не осталось сил, и тяжело опустилась на ступеньку.

Лили сделала взрослые глаза, но продолжала упорно ждать. А когда до нее перед разлукой дошло, что я не могу пошевелиться, уселась на ступеньку около со мной. На самом деле автор сих строк спустились всего лишь на десять футов, но теперь, если из окна проглядывался моего коридор, а по бокам были перила, я поняла, что ко мне вернулась ловкость обычно дышать.

– Я знаю, что тебе поможет. – Лили сунула ми под нос свою самокрутку.

– Ты что, достижимо хочешь, с тем моя персона обкурилась? На такой высоте? Надеюсь, ты не забыла, что я уж когда-то падала с крыши?

– Это поможет тебе расслабиться, – сказала Лили, а когда автор этих строк ультимативно отвергла ее предложение, добавила: – Ой, да здорово тебе. Ты что, самый исправный куверта во всем Лондоне?

– Я вовсе не из Лондона.

Оглядываясь назад, я сама себя удивлялась. Это ж надо, мной манипулировала какая-то малолетка! Но Лили была похожа на тех на практике крутых девчонок из моего класса, на которых ми вечно желательно произвести на свет впечатление. Поэтому, раньше нежели симпатия успела разинуть рот, я взяла у нее косячок, шатко затянулась и постаралась не закашляться, рано или поздно у меня запершило в горле.

– Так или иначе, тебе просто-напросто шестнадцать, – пробормотала я. – Ты не должна сего делать.

Лили перегнулась сквозь перила:

– А ты чувствовала к нему физическое влечение?

– К кому? К твоему папе? Поначалу нет.

– Потому что такое? возлюбленный был в инвалидном кресле?

Потому что-нибудь спирт был похож на Дэниела Дэй-Льюиса [10] в фильме «Моя левая нога» и пугал меня до мокрых штанов , хотела моя персона сказать, но было неподвижность углубляться в подробности.

– Нет. Его инвалидное стул волновало меня в последнюю очередь. Он мне не понравился, отчего что… возлюбленный был беда сердитым. И агрессивным. Вряд ли не грех услыхать физическое тяготение к такому человеку.

– А я на него похожа? Я нашла его карточка в поисковике, но не могу сказать.

– Немного. Цвет волос. Возможно, глаза.

– Мама сказала, что он был в сущности красивым. Поэтому и стал настоящим засранцем. Ну, может, не только поэтому. – Лили повернулась ко мне. – Когда мы действую ей на нервы, она всегда жалуется, что я нисколько как он. «Боже мой, ты совсем как Уилл Трейнор!» Она ввек говорила «Уилл Трейнор». И никогда – «твой отец». Она хотела, ради Урод был моим отцом, хоть и ежу понятно, что он ми никто. Похоже, ей кажется, что если симпатия довольно неутомимо твердить, что мы одна семья, то все круглым счетом и будет.

Я сделала пока что одну затяжку, и меня снег для голову повело. Если не считать того вечера в баре в Париже, нет-нет да и автор этих строк совершенно отключилась, я тысячу планирование не курила травку. Я почувствовала приливчик месячные к голове, но не поняла, важно сие или нет.

– Знаешь, я словила бы маленький кайф, если бы знала наверняка, что совершенно по правилам не навернусь с этой чертовой лестницы.

Лили забрала у меня косячок:

– Блин, Луиза! Почему бы тебе крошку не развлечься? – Она сделала глубокую затяжку и откинула отворотти-поворотти голову. – А он говорил тебе, что чувствует? Чувствует на самом деле.

Она снова затянулась и передала самокрутку мне. Травка на нее, кажется, суммарно не действовала.

– Да.

– А вы ссорились?

– Всю дорогу. Но и смеялись тоже.

– А он был в тебя влюблен?

– Влюблен в меня? Сомневаюсь, что здесь к руке речение «влюблен».

Я молча шевелила губами, пытаясь обнаружить нужные слова, которых не было. Ну как объяснить этой девочке, кем были дружок для друга автор сих строк с Уиллом? Что я сумела определить его ажно лучше, чем знала саму себя? И что последняя стержень в колеснице на свете не понимал и не будет сознавать меня так, как он? Разве симпатия может примерно на секунду представить, что для меня обрести Уилла было эквивалентно ранению в самое сердце, напоминающему о себе ноющей болью; пустоте, которую моя персона не в силах заполнить?

Лили уставилась на меня во все глаза.

– Он был в тебя влюблен! Мой папа правильно был в тебя влюблен, – захихикала она.

Это было что-то около глупо, да и само термин в ёбаный степени бессмысленно сообразно к тому, что действительно происходило в кругу мной и Уиллом, что я, самоё того не желая, также захихикала.

– Папа тебя хотел. Умереть не встать! – Она судорожно вздохнула и повернулась ко мне. – Боже мой! Ведь твоя милость могла фигурировать МОЕЙ МАЧЕХОЙ.

Мы посмотрели доброжелатель на друга в притворном ужасе, и это ее заявка негаданно превратилось в непреложный факт, ставший самой забавной вещью, которую автор сих строк в свое время слышали. Я чувствовала, что меня душит смех. Смех, от которого на глаза наворачиваются деньги и трясутся плечи. Я хохотала до колик в животе. Стоило ми обозреть на Лили, как я заходилась в новом приступе истерического смеха. Я полностью отдалась этому безудержному веселью, тем безграмотный менее ми сейчас давным-давно не было таково смешно.

– А вы занимались сексом?

И этот ее урок одновременно совершенно испортил.

– Ну хватит! Наш разговор становится странным.

Лили скорчила рожицу:

– Ваши связи также кажутся странными.

– Вовсе нет. Они… Они…

Неожиданно аз многогрешный поняла, что это еще перебор. Крыша, расспросы, косячок, память об Уилле. Мы с Лили будто заклинаниями соткали из воздуха его образ. И я паки увидела его улыбку, почувствовала его физиомордия неподалёку со своим, пускай бы ни капельки не была уверена, что действительно сего хочу. Я слегка опустила голову, выбрала для себя точку на террасе на крыше и уставилась на нее при помощи раздвинутые колени. Дыши! – молчаливо велела моя персона себе.

– Луиза?

– Что?

– Скажи, а он всякий раз планировал направить шаги в то самое место? В «Дигнитас»?

Я кивнула. Мысленно повторила название, пытаясь затушить пароксизм растущей паники. Вдох. Выдох. Просто дыши.

– А ты пыталась его отговорить?

– Уилл был… упрямым.

– Вы ссорились по вине этого?

– До самого последнего дня, – опасно сглотнула я.

До последнего дня . Почему аз многогрешный круглым счетом сказала? Я закрыла глаза.

А когда сызнова их открыла, то обнаружила, что Лили за мной наблюдает.

– А ты была с ним, в некоторых случаях некто умер?

Наши зенки встретились. Подростки такие жестокие, подумала я. Для них не существует границ дозволенного. И они ничто не боятся.

По глазам Лили моя особа поняла, что она готовится вынуть душу на очереди вопрос. Но, возможно, она была не такой храброй, как мне казалось.

– Ну а когда твоя милость собираешься расславить обо мне его родителям? – под конец спросила она.

У меня закружилась голова.

– На этой неделе. Позвоню на этой неделе.

Она кивнула и поспешно отвернулась, ради пишущий эти строки не видела выражения ее лица. Медленно вдохнула дым. А потом прямо швырнула косячок в кругу ступеньками пожарной лестницы и, не оглядываясь, влезла помощью окошечко в квартиру. Подождав, нонче цирлы не перестанут дрожать, я последовала за Лили.

Глава 9

Я позвонила во вторник в обеденное время, если с подачи однодневной совместной забастовки французских и немецких авиадиспетчеров сидячка приземленно опустел. Дождавшись, ноне Рик отправится к оптовикам, я вышла в зону ожидания за последним женским туалетом, прежде таможней, и нашла в телефоне номер, кто круглым счетом и не решилась стереть.

После трех-четырех длинных гудков у меня возникло непреодолимое алчность оказать нажим на кнопку «Сброс». Но затем мы услышала мужеский звук и узнала знакомую манеру пробегать глазами гласные.

– Алло?

– Мистер Трейнор? Это… Лу.

– Лу?

– Луиза Кларк.

Короткое молчание. Я буквально слышала, как при одном всего-навсего упоминании мой имени на него камнепадом обрушиваются воспоминания, и, как ни странно, почувствовала себя виноватой. Последний единовременно аз многогрешный видела его на похоронах Уилла. Раньше времени постаревший мужчина, дословно размозженный горем.

– Луиза. Ну… Боже мой! Это… Как поживаете?

Я немного посторонилась, пропустив Вайолет с ее тележкой. Вайолет кивнула и, поправив свободной рукой лилово-голубой тюрбан, наградила меня понимающей улыбкой. Я заметила, что ногти у нее разрисованы миниатюрными английскими флагами.

– Очень хорошо. А вы?

– О-о-о, знаете ли… На самом деле также адски хорошо. Со времени нашей последней встречи ситуация каплю изменились, но это все… вас понимаете…

Он на время утратил свое привычное добродушие, и я нечаянно растерялась. Сделав углублённый вдох, я продолжила:

– Мистер Трейнор, я звоню вас потому, что мне нужно с вами ответственно поговорить.

– Мне казалось, Майкл Лоулер уладил всегда финансовые вопросы. – Тон его голоса кой-как примечательно изменился.

– Речь ни капельки не о деньгах. – Я закрыла глаза. – Мистер Трейнор, на днях ко мне пришел посетитель, и мне кажется, вам не мешало бы с ним встретиться.

Какая-то девица стукнула меня по ноге чемоданом на колесиках и пробормотала извинения. Я убрала ногу и отвернулась.

– Мне очень мудрено сие сделать, но я хочу произнести вы одну вещь. У Уилла осталась дочь. Она нагрянула ко мне как гром посредь ясного неба, и ей не терпится с вами встретиться. – (Длинная пауза.) – Мистер Трейнор?

– Простите. Не могли бы вас подтвердить то, что сейчас сказали?

– У Уилла осталась дочь. Он этого не знал. Ее мать – старуха университетская подружка Уилла, которая в свое времена взяла на себя отвага не ставить его в известность. Его дочь вышла на меня, и теперь симпатия беда хочет завести печки-лавочки с вами. Ей шестнадцать. Ее зовут Лили.

– Лили?

– Да. Я говорила с ее матерью, и та, похоже, не врет. Женщина по фамилии Миллер. Таня Миллер.

– Я… Я не помню ее. Но у Уилла была чертова масса подружек. – И снова длинная пауза. Когда мистер Трейнор заговорил, его голос звучал несильно надтреснуто: – Значит, у Уилла осталась дочь.

– Да. Ваша внучка.

– Вы… вас поистине считаете, что она его дочь?

– Я видела ее родимая и своими ушами слышала все, что та говорила об Уилле, и да, я действительно считаю, что Лили его дочь.

– Ох! Господи господи мой!

Я услышала чей-то стародавний голос:

– Стивен? Стивен? Ты в порядке?

И опять молчание.

– Мистер Трейнор?

– Извините. Это просто… Я немного…

Я приложила руку ко лбу:

– Понимаю, для вас сие самый натуральный шок. Простите. Но я не знала, как получше вас сие преподнести. Мне не хотелось бы видишь этак возникать в вашем доме, если…

– Нет-нет, не извиняйтесь. Чудесные новости! Потрясающие новости! Надо же, внучка!

– Что происходит? Почему твоя милость сидишь в такой странной позе? – Голос человека на заднем фоне звучал озабоченно.

Я поняла, что мистер Тренор прикрыл интертелефон рукой:

– Со мной однако в порядке, дорогая. Правда. Через минуту я… тебе весь объясню.

И снова возбужденное перешептывание. После а мистер Трейнор возвратился к прерванному разговору, но теперь в его голосе безоговорочно проскальзывали нотки сомнения:

– Луиза?

– Да?

– А вы ни получи волос уверены? Я хочу сказать, что это как-то…

– На все сто, мистер Трейнор. И буду счастлива вы безвыездно объяснить. Ей шестнадцать, и она полна жизни, и она… ну, она горит желанием разведать поболее о семье, о существовании которой и не подозревала.

– Господи бог мой! Боже мой… Луиза?

– Я еще здесь.

И когда дьявол опять заговорил, я почувствовала, что глаза у меня нечаянно наполнились слезами.

– А как… как мне с ней встретиться? Как нам обстряпать навстречу с… Лили?


Мы отправились тама в следующую субботу. Лили боялась катить одна, хоть бы из первых рук об этом не говорила. Она просто заявила, что будет лучше, разве ваш покорнейший слуга хозяйка целое скажу мистеру Трейнору, так как «старикам полегчало отыскать совместный язык».

Мы ехали в угнетающей тишине. От волнения, что придется опять перейти предельная возможность на дому Трейноров, меня хоть зачин подташнивать, несмотря на то моя персона не могла отнести за счет сие своей пассажирке. Лили до упора молчала.

А он тебе поверил?

Да, ответила моя персона Лили. Полагаю, что да. Хотя хорэ толково с ее стороны изнемочь юшка на генетический тест, с тем раздуть всё-таки сомнения.

Он сам попросил о встрече со мной или это твоя идея?

Но я не помнила. После разговора с мистером Трейнором у меня стоял туманец в голове.

А что, буде моя персона обману его ожидания?

Я сомневалась, что он ожидает различить кое-что такое особенное. Ведь спирт токмо три дня вспять обнаружил, что у него лакомиться внучка.

Лили объявилась у меня в пятницу вечером, даже если автор ждала ее всего-навсего в субботу утром, но она сказала, что мама на нее не по-детски наехала, а Урод Фрэнсис заявил, что ей давнёхонько период повзрослеть. «И это говорит человек, у которого целая покой отведена под игрушечную железную дорогу», – гордо фыркнула Лили.

Я сказала, что она может быть у меня сколечко угодно, но при следующих условиях: а) моя персона получу доказательство от ее мамы, что она в курсе ее местонахождения; б) симпатия не будет вдребезги спиртное; в) возлюбленная не будет дымить в доме. Это означало, что, в эту пору аз многогрешный принимала душ, она просто отправлялась в магазинчик Самира от отойди и болтала с ним, за разговором успевая изгнать сигаретку-другую. Но я решила не придираться по пустякам. Таня Хотон-Миллер примерно двадцать минут жаловалась ми по телефону на свою невыносимую жизнь, в частности на совершенно невыносимую Лили, дальше цифра раза все подряд повторила, что мне не стоит заниматься Лили к себе точно сквозь сороковничек восемь часов, и закончила беседа только лишь тогда, от случая к случаю откуда-то с высоты донесся ужасающий грохот, означающий, что дела приняли откровенно аховый оборот. Я ошеломленно держала в руке замолчавший телефон, прислушиваясь, как Лили гремит чем-то на моей маленькой кухне, а незнакомая маком заставляет бояться немногочисленные предметы обстановки гостиной.

Ну ладно, Уилл, про себя обратилась моя особа к нему . Если твоя милость фактически хотел, с тем у меня началась новая жизнь, тебе сие удалось.


На следующий число пишущий эти строки вошла в гостевую комнату зародить Лили и обнаружила, что она положительно не спит, а сидит, обхватив коленки рукой, и курит в открытое окно. На кровати высилась холм одежды, будто бы Лили перемерила кучу нарядов и все забраковала.

Она сердито зыркнула на меня, что предупреждая, ради пишущий эти строки не смела ничто говорить. Перед глазами тотчас же возник представление Уилла, что сидит, отвернувшись от окна, в своем инвалидном кресле, а взгляд его плен ярости и боли, и у меня перехватило дыхание.

– Мы выезжаем чрез полчаса, – сказала я.


Мы въехали на окраину Стортфолда подле одиннадцати. Узенькие улочки города были запружены группами туристов – тютелька в тютельку стаи птиц в ярком оперении, – просто так бродивших, с путеводителями и мороженым в руках, мимо шантан и сувенирных лавок, где торговали тарелками с изображением замка и календарями, которые по приезде на дом будут конечно похоронены в дальнем углу ящиков комода. Я медленно проехала мимо замка в длинном хвосте экскурсионных автобусов, удивляясь экипировке туристов, не меняющейся из года в год и состоящей из непромокаемых плащей, летних курток и шляп от солнца. В этом году в городе отмечалось пятисотлетие замка, и куда ни посмотришь, во всех направлениях были постеры с рекламой связанных с этим событием мероприятий: танцоры в народных костюмах, жареная свинина, торжественные мероприятия…

Я припарковалась у парадного входа, почувствовав страшное облегчение, что не пришлось лететь к пристройке, где я провела в такой мере целый ряд времени с Уиллом. Мы сидели в машине и прислушивались к урчанию мотора. Лили, как я заметила, успела до мяса обгрызть ногти.

– Ты в порядке? – (Она лишь передернула плечами.) – Ну что, позднее пройдем в дом?

Она уставилась себя под ноги:

– А что, ежели пишущий эти строки ему не понравлюсь?

– С чего сие вдруг?

– Я никому не нравлюсь.

– Уверена, ты ошибаешься.

– В школе меня шишка на ровном месте не любит. А родители спят и видят, с целью отвязаться от меня. – Лили злобно впилась зубами в ноготь большого пальца. – Какая нормальная источник позволит своей дочери ютиться в убогой, занюханной квартире какой-то чуждый тетки?!

Я откинулась на спинку сиденья и сделала сильный вдох.

– Мистер Трейнор – архи замечательный человек. Я никогда не привезла бы тебя сюда, если бы взять хоть чуточку сомневалась.

– Но если автор ему не понравлюсь, мы можем без труда уехать? Типа вона эдак побеждать и свалить.

– Ну конечно.

– Я ведь одновременно пойму. Хотя бы по тому, как он хорэ на меня смотреть.

– Если понадобится, мы тут же дадим деру.

Она едва броско улыбнулась, но с явным облегчением.

– Ну ладно, – бросила я, стараясь не показывать, что волнуюсь не меньше ее. – Тогда вперед.


Я стояла на ступеньке и внимательно следила за Лили, а потому целиком забыла о себе. Дверь неторопливо отворилась, и на пороге появился он, все в той же васильковой рубашке, которая была на нем пара возраст назад, пусть бы и с новой, паче короткой стрижкой, к тому дело идет предназначенной для того, дабы спрятать последки преждевременного старения, вызванного тяжелым горем. Он открыл рот, можно подумать собирался нечто сказать, но забыл, что именно, а потом посмотрел на Лили и уже не отводил от нее глаз.

– Лили?

Она кивнула.

Мистер Трейнор точно впился в нее взглядом. Никто не шелохнулся. А затем у него задрожали губы, на глаза навернулись слезы, он шагнул впереди и сжал ее в объятиях:

– О моя дорогая! Боже мой! Как я счастлив испытывать тебя! Боже мой!

Его седая котелок прижалась к ее светло-каштановой. И у меня стихийно возникло опасение, что Лили отшатнется, как-никак возлюбленная в открытую не из тех, кто легко изволь на физический контакт. Но, к моему удивлению, она протянула на первых порах руки, обняла мистера Трейнора за талию и так накрепко вцепилась в его рубашку, что побелели костяшки пальцев, а потом закрыла глаза, растворившись в его объятиях. И они, хрен и его внучка, казалось, целую обязательность стояли, застыв на верхней ступеньке.

Затем возлюбленный отстранился и заплакал, не скрывая слез.

– Дай мне обозреть на тебя. Дай мне посмотреть.

Лили бросила на меня стесненный взгляд, но вид у нее был самоочевидно довольный.

– Да-да, сегодня ваш покорный слуга вижу. Боже мой! Это ты! Это ты! Правда, она похожа на него? – повернувшись ко мне, спросил он.

Я молча кивнула.

Лили не отрывала глаза от мистера Трейнора, к тому идет пытаясь изведать черты лица своего отца. И они как и прежде стояли, держась за руки.

И только без дальних слов мы поняла, что тоже плачу. Может, потому, что на старом морщинистом лице мистера Трейнора читалось неимоверное опрощение и радость от щедрого подарка судьбы, а может, потому, что нельзя было без слез вглядываться на счастье нежданно-негаданно нашедших побратанец друга людей. А когда Лили улыбнулась ему мягкой, признательной улыбкой, мои нервы не выдержали и все сомнения относительно Лили Хотон-Миллер моменталом рассеялись.


Прошло не так двух планирование со времени мой последнего посещения сего дома, но с тех пор Гранта-хаус изменился почти не до неузнаваемости. Исчезли огромные антикварные шкафы, шкатулки на отполированных до блеска столах красного дерева, тяжелые портьеры. И уже с первого взгляда на расплывшуюся фигуру Деллы Лейтон становилось понятно, отколь такие перемены. Да, кое-где вновь стояли предметы старинной обстановки, но все в объезд сверкало яркими красками или было девственно-белым: и новые занавески фирмы «Сандерсон» цвета яичного желтка, и пастельные ковры на старых деревянных полах, и современные эстампы в простых рамах. Делла шла адски медленно, вино на ее лице была сколько-нибудь настороженной, можно подумать приклеенной. А когда Делла приблизилась, я невольно попятилась. Меня шокировал видимость начистоту беременной женщины, с ее грузным веточка и почти непристойным изгибом живота.

– Привет. Вы, должно быть, Луиза. Очень угодно познакомиться.

Ее пышные рыжие кудряшки были сколоты на макушке, рукава бледно-голубой льняной блузки закатаны над распухшими запястьями. Мне бросилось в глаза огромное бриллиантовое лимб на безымянном пальце, и я почувствовала безболезненный микротравма в сердце, представив, удивительно пришлось в свете всех сих событий бедной госпожа Трейнор.

– Мои поздравления, – сказала я, кивнув на живот Деллы.

Я хотела прибросить что-то еще, но не знала, удобно ли проговорить женщине на последнем сроке беременности, что она «большая», «не слишком большая», «аккуратненькая», «цветущая», или употребить кому только лишь не лень видоизмененный эвфемизм, некоторый используют для маскировки того, что буквально вертится на кончике языка, а именно: «Черт возьми!»

– Благодарю. Это стало для нас сюрпризом. Но приятным сюрпризом, – ответила Делла и поспешно перевела суждение с меня на мистера Трейнора и Лили.

Мистер Трейнор, поглаживая руку внучки, рассказывал ей о доме, переходившем в их семье из поколения в поколение.

– Кто-нибудь хочет чая? – спросила Делла. Ей пришлось скопировать кровный вопрос, потому сии тандем были так увлечены товарищ другом, что ничего не слышали и не видели вокруг. – Стивен? Чаю?

– Чудесно, дорогая. Спасибо. Лили, ты пьешь чай?

– А можно мне, пожалуйста, сока? Или воды? – улыбнулась Лили.

– Я вам помогу, – сказала мы Делле.

Тем временем мистер Трейнор, взяв Лили под ручку, знакомил ее с портретами предков на стене, всю дорогу повторяя, что у нее паяльник капли как у того, а цвет волос – как у этой.

Делла посмотрела в их сторону, и мне показалось, что я заметила переполох в ее глазах. Она перехватила выше- зрение и, смутившись, наградила меня бодрой улыбкой:

– Очень приветливо с вашей стороны. Спасибо.

Мы поставили на стол молоко, кулер и заварочный чайник, политично кружа по кухне кругом побратанец друга и обмениваясь вежливыми репликами по поводу печенья. Делле было хоть в петлю полезай наклоняться, и я достала из буфета чашки, выставив их на рабочую поверхность. Новые чашки, как я успела заметить. Современные, с геометрическим рисунком. Полная полярность старинному фарфору в цветочек, с изображением трав и латинскими названиями, которому отдавала предпочтительность предшественница Деллы. Похоже, все следы тридцативосьмилетнего пребывания обращение Трейнор в этом доме были результативно и безжалостно уничтожены.

– Дом выглядит жуть мило, – заметила я. – Но по-другому.

– Да. После развода Стивен был вынужден передать бóльшую дробь мебели. Поэтому нам пришлось занести другие изменения в интерьер. – Она потянулась за банкой с чаем. – Он лишился фамильных вещей, передававшихся из поколения в поколение. Конечно, она заграбастала все, что смогла.

Делла бросила в мою сторону резвый взгляд, кажется пытаясь понять, можно ли сделать запись меня в союзники.

– Я не разговаривала с миссис… с Камиллой с тех пор, как Уилл… – начала я, но, почувствовав себя в некотором роде предательницей, решила не продолжать.

– Итак, Стивен сказал, что эта девчужка без затей возникла у вас на пороге. – На лице Деллы застыла вежливая улыбка.

– Да. Это показалось ми маленько странным. Но я познакомилась с ее мамой, и та ни для волос точно… ну, какое-то сезон была архи близка с Уиллом.

Делла встала с места, вцепившись за поясницу, и занялась чайником. Мама говорила, что Делла возглавляла небольшую адвокатскую контору в соседнем городе. Остается лишь глазам не верить на женщину, которая до тридцати полет не сумела кончиться замуж , – надменно сказала маменька и, бросив на меня бойкий взгляд, срочно поправилась: – До сорока. Я имела в виду до сорока.

– А как вы считаете, что ей нужно?

– Простите?

– Как вы считаете, что ей нужно? Этой девочке.

Из коридора доносился напев Лили, она с детской непосредственностью задавала вопросы, и мне вдруг, как ни странно, захотелось ее защитить.

– Не думаю, что ей самую малость нужно. Она только неотложно обнаружила, что у нее был отец, о котором возлюбленная не знала, и теперь хочет ознакомиться рядом с его семьей. С ее семьей.

Делла, нагрев заварной чайник, вылила из него воду и ложечкой отмерила чайные листья (она их положила с горкой, абсолютно как в свое период госпожа Трейнор). Затем медленно, чтоб не ошпариться, налила в чайник кипяток.

– Мы со Стивеном архи давнёшенько любим побратим друга. И последний бадняк или около того оказался для него смертельно тяжелым. И ему будет… – начатки Делла, не глядя на меня, – хорош ахти нелегко, коли Лили этак или иначе осложнит его жизнь.

– Сомневаюсь, что Лили так например в одно идеал время осложнит его или вашу жизнь, – осторожный сказала я. – Но у меня отсутствует ни малейших сомнений в том, что девочка имеет полное преимущество перезнакомиться со своим родным дедушкой.

– Конечно, – на живую руку отозвалась Делла, заново приклеив на лицо улыбку.

И я с быстротою молнии поняла, что не прошла проверку на вшивость, а также то, что мне, в сущности, наплевать.

Делла уже крат проверила поднос, взяла его с кухонного стола и, согласившись на мое суждение помочь ей отнести торт и заварочный чайник, направилась с подносом в гостиную.


– Луиза, как поживаете?

Мистер Трейнор откинулся на спинку кресла, широкая ухмылка осветила его помятое лицо. За чаем возлюбленный беседовал в основном с Лили, расспрашивая ее о матери, о том, где она живет, какие предметы изучает (мы, естественно, не стали выбухать ему о проблемах со школой), что она чище любит: плодовый торт или шоколад (Шоколад? Надо же, я тоже!), инбирь (нет), крикет (не очень – ну с этим следует несколько делать!). Все, что он увидел и услышал, до конца развеяло его сомнения. И похоже, аж если бы Лили сообщила, что ее мать – бразильская стриптизерша, при таком раскладе сие ни в коей мере не смутило бы мистера Трейнора.

Я заметила, что во время разговора дьявол втихую рассматривает рожа Лили в профиль, чисто пытаясь испить в нем облик Уилла. А время от времени мистер Трейнор впадал в печальную задумчивость. Я понимала: он думал о том же, что и я, и ему было грустно, что его сыну не суждено было вызнать о существовании дочери. Но затем мистер Трейнор брал себя в руки, аж насилу чувствительно расправлял закорки и снова начинал всей душой улыбаться.

Он прогулялся с Лили по окрестностям замка, по возвращении с восторгом сообщив, что Лили автономно выбралась из лабиринта. «С первой же попытки! Должно быть, это у нее генетическое». А Лили приближенно свободно улыбалась, что у нее хоть умри еще болели щеки.

– Луиза, а как дела у вас?

– Спасибо, ахти хорошо.

– А вы так же работаете… сиделкой?

– Нет. Я… автор этих строк немножко поездила по миру, а теперь работаю в аэропорту.

– О! Замечательно! Надеюсь, в «Бритиш эруэйз»?

Я почувствовала, что краснею.

– Нет.

– А… Значит, вы менеджер?

– Я работаю в баре. В аэропорту.

Мистер Трейнор на секунду замялся, а затем убежденно кивнул:

– Людям век нужны бары. Особенно в аэропортах. Я сам под полетом как правило выпиваю двоичный виски. Да, дорогая?

– Да, выпиваешь, – подтвердила Делла.

– И полагаю, это очень увлекательно – всякий дата следить, как люди улетают и прилетают. Очень волнительно.

– У меня на повестке дня… остальные вещи.

– Конечно, другие. Хорошо. Хорошо…

В разговоре возникла короткая пауза.

– А когда полагается народиться ребеночек? – поспешила ваш покорный слуга променять тему.

– В следующем месяце, – ответила Делла, горделиво положив шуршики на живот. – Это девочка.

– Чудесно. А как вы собираетесь ее назвать?

Они многозначительно переглянулись. Они наверняка поуже выбрали имя, но не хотели об этом говорить, так чтобы не сглазить.

– О… автор сих строк пока что не знаем.

– Такое странное чувство. Снова случаться отцом в моем возрасте. Даже хоть в петлю полезай себя представить. Менять подгузники, и вообще. – Он посмотрел на Деллу и поспешно добавил: – Но это великолепно. Я счастливчик. Мы с тобой тот и другой счастливчики. Правда, Делла?

Она только безгласно улыбнулась.

– А как поживает Джорджина?

Пожалуй, из всех лишь только автор этих строк заметила, что у мистера Трейнора вытянулось лицо.

– О, прекрасно. Видите ли, она по-прежнему в Австралии.

– Хорошо.

– Она приезжала мало-мальски месяцев назад… Но… в основном была со своей матерью. Ей было весть некогда.

– Ну конечно.

– Думаю, у нее появился бойфренд. Мне точно кто-либо говорил, что у нее поглощать бойфренд. Так что… сие чудесно.

Делла ласково дотронулась до его руки.

– А кто такая Джорджина? – с набитым ртом спросила Лили.

– Младшая христова невеста Уилла, – повернулся к ней мистер Трейнор. – Твоя тетя! Да! На самом деле автор в эту пору почти не уверен, что в твоем возрасте возлюбленная была адски похожа на тебя.

– А у вас поглощать ее фотография?

– Постараюсь выкопать для тебя какую-нибудь. – Мистер Трейнор задумчиво потер висок. – Никак не могу вспомнить, куда-нибудь автор сих строк задевали ее выпускную фотографию.

– У тебя в кабинете, – сказала Делла. – Сиди, дорогой. Я сейчас принесу. Мне полезно двигаться. – Она поднялась с дивана и, на свет не глядел бы ступая, вышла из комнаты.

Лили увязалась за ней:

– Хочу кинуть взор на остальные фотки. Интересно посмотреть, на кого автор этих строк похожа.

Мистер Трейнор с улыбкой проводил их взглядом. Мы сидели и молча прихлебывали чай. Затем симпатия повернулся ко мне:

– А вы с ней еще… не связывались? С Камиллой?

– Я не знаю, где она живет. А вы не могли бы вручить ми ее адрес? Лили хотела приобщиться и с ней тоже.

– У нее в тот же миг трудное время. По крайней мере, Джорджина что-то около говорит. Мы ведь с ней ясно и не объяснились. Все очень осложнилось из-за… – Он едва известно кивнул на дверь и непроизвольно вздохнул.

– Может, вы сами ей сообщите? О Лили?

– Ой нет! Ой… нет. Не уверен, что она захочет… – Мистер Трейнор изнеможденно потер лоб. – Будет лучше, буде сие сделаете вы. – Он написал на клочке бумаги домицилий и с виноватой улыбкой протянул ми бумажку. – Это довольно за тридевять земель отсюда. Она хотела сделать первые шаги новую жизнь. Передайте ей от меня наилучшие пожелания, хорошо? Так странно… учитывая целое обстоятельства, в конце концов нажить внучку. – Он немного понизил голос. – Забавно, но Камилла – лишь человек, восприимчивый понять, что я теперь чувствую.

Будь на месте мистера Трейнора все эквивалентно какой противоположный человек, я непременно его обняла бы. Но ведь наша сестра что ни говорите англичане, да и вообще, как-то дьявол был в каком-то смысле моим работодателем, и поэтому автор всего-навсего обменялись смущенными улыбками. И оба почувствовали себя не в своей тарелке.

Мистер Трейнор расправил плечи:

– И все же. Я действительно счастливчик. Новая общежитие в моем-то возрасте! Не уверен, что я сие заслужил.

– Сомневаюсь, что счастье – не что-то иное та вещь, которую позволяется заслужить.

– А как вы сами-то? Я знаю, что вы… обожали Уилла.

– Он действительно был яркой личностью.

Я покачала головой, болтовня застряли комом в горле. Когда пишущий эти строки наконец-то взяла себя в руки, то обнаружила, что мистер Трейнор продолжает внимательно на меня смотреть.

– Луиза, он был создан для того, так чтобы проживать на полную катушку. Но вы и так знаете.

– Выходит, в этом всё-таки дело, да?

– Просто у него сие получалось лучше, чем у нас, – вздохнул мистер Трейнор. – Луиза, безвременно или поздно вам смиритесь. Мы все смиримся. Так или иначе.

Тем временем вернувшаяся в гостиную Делла принялась демонстративно писать на поднос чашки. Я восприняла сие как намек, что хорошенького понемножку.

– Думаю, нам уже время уходить, – поднявшись, сказала ваш покорнейший слуга Лили, которая вошла вослед за Деллой, держа в руках фотографию в рамке.

– Она ведь и впрямь похожа на меня, да? Вы не находите, что у нас той же масти глаза? Интересно, а она захочет со мной поговорить? У нее снедать имейл?

– Не сомневаюсь, что захочет, – успокоил ее мистер Трейнор. – Но, Лили, буде не возражаешь, на первых порах моя особа самовластно с ней поговорю. Такую фантастическую новшество приходится когда-то переварить. Лучше принести ей до некоторой степени дней, дабы сродниться к этой мысли.

– Ну ладно. А когда моя персона смогу приехать, с целью погостить?

Справа от меня звякнула чашка, которую кой-как не уронила Делла. Наклонившись над подносом, Делла дрожащими руками поставила ее на место.

– Погостить? – Мистер Трейнор аж вытянул шею, можно представить сомневаясь, что не ослышался.

– Ну, ты же моего дедушка. Вот я и подумала, что могу истаскаться тогда до конца лета. Чтобы даст десять очков вперед тебя узнать. Нам ведь надлежит столько лишь наверстать, да? – Ее лицо пылало от радостного возбуждения.

Мистер Трейнор покосился на Деллу, и от ее взгляда сотрясение воздуха застряли у него в горле.

– Мы бы с радостью тебя приняли, – держа меджмеи на пороге собой, ровным тоном сказала Делла. – Но сейчас у нас впереди числа дел.

– Видишь ли, у Деллы сие узловой ребенок. Думаю, она хотела бы…

– Побыть крошечку в кругу семьи. Со Стивеном. И ребеночком.

– Я могла бы помочь. Я отлично управляюсь с младенцами, – не сдавалась Лили. – Я присматривала за братьями, если те только лишь родились. А они были ужасными. Просто жуткими младенцами. Орали не переставая.

Мистер Трейнор сызнова посмотрел на Деллу.

– Лили, дорогая, не сомневаюсь, что ты неподражаемо справишься, – начал он. – Просто в тот же миг не самое подходящее время.

– Но у вас же навал комнат. Я вполне могла бы побыть в одной из гостевых. Вы меня не увидите и не услышите. И вообще, я могла бы помочь с подгузниками и прочими делами, и я могла бы насидеться с ребеночком, а вас отпустить погулять. Я могла бы просто… – Лили внезапно прервала личный речуга и медленно перевела глазищи с мистера Трейнора на Деллу, а потом на меня.

– Лили… – начала я, несуразно переминаясь с ноги на ногу близко двери.

– Я вам тогда не нужна.

Стивен Трейнор нашел этап вперед, ради возложить руку ей на плечо.

– Лили, дорогая. Это не то, что ты…

Она резко отпрянула:

– Вам нравится мысль заполучить сделано готовую внучку, но на самом деле ваш брат не хотите запустить меня в свою жизнь. Вам нужна… Вам нужна… едва посетительница.

– Лили, прямо немедленно сие неуместно, – вмешалась в разговор Делла. – Знаешь… автор аспидски целый век ждала Стивена, твоего дедушку, и теперь сие время… время, которое пишущий сии строки сможем скоротать с нашей малышкой… для нас бесценно.

– А я, значит, нет.

– Ты нас не так поняла. – Мистер Трейнор опять попытался подступить к Лили.

Она его оттолкнула:

– Господи, вы все одинаковые! Вы, с вашими идеальными маленькими семьями, где нет места другим. Для меня вместе нигде перевелся места.

– Ой, только вона сего не надо. Давай не будем драматизировать, – сказала Делла.

– Да пошла ты! – просто выплюнула Лили.

Делла отпрянула, а Лили стойком на глазах удивленного мистера Трейнора резким движением развернулась и выскочила из комнаты. Я оставила их одних в звенящей тишине гостиной и побежала следом за Лили.

Глава 10

Я послала имейл Натану и получила ответ.


Лу, ты что, подсела на сильнодействующие лекарства? Какого хрена?


Тогда пишущий эти строки отправила ему другой имейл, с некоторыми подробностями, и к Натану, похоже, вернулась его обычная невозмутимость.


Вот бородатый пес! До сих пор продолжает удивлять. А?


Два дня от Лили не было ни слуху ни духу. Я, конечно, беспокоилась, но в глубине души была инда рада произвести временную передышку. И гадала, а что, даже если теперь, когда-никогда ее иллюзии по поводу семьи Уилла разрушены, она сможет вперить мосты со своей собственной? И позвонит ли ей мистер Трейнор, так чтобы где-то сгладить неловкость? И вообще, где сейчас обретается Лили и связано ли ее безденежье с тем парнем, что выслеживал ее в противоречие мои дома? Было в том парне как бы настораживающее, так же как и в уклончивых ответах Лили, нет-нет да и моя персона начинала о нем спрашивать.

А еще ваш покорный слуга счета думала о Сэме и жалела, что тогда умчалась от него как полоумная. Оглядываясь назад, я понимала, что со стороны сие выглядело, снисходительно сказать, странно. Наверняка автор этих строк показалась ему опасной сумасбродкой, вопреки на все мои старания урезонить его в обратном. И я категорически решила, что если до этих пор крат увижу его затем занятий нашей психгруппы, то просто скажу «привет» и улыбнусь спокойной загадочной улыбкой уравновешенного человека.

Моя работа шла ни шатко ни валко. В баре появилась новенькая по имени Вера, суровая барышня из Литвы, которая выполняла приманка роль с мрачной полуулыбкой, что подозревая, что где-то невдалеке сбросили радиоактивную бомбу и скоро цепочка дойдет до нас. Всех мужчин верование называла «грязными, грязными животными», что правда всего рано или поздно ее не слышал Ричард.

А Ричард, в свою очередь, в настоящий момент каждое утро устраивал беседы для усиления «мотивации», потом которых нам надлежало вскидывать сжатую в кулак руку и орать «ДА!», при этом выше- вычурный накладка царствию аюшки? далеко не будет конца съезжал набок, позже а Рид делал взрослые глаза, кажется данный погрешность свидетельствовал о каких-то моих личных качествах, а вовсе не о том, как неудобно нести на голове плохо сфугованный найлоновый парик. Кстати, Верин накладка сидел на ней как влитой. Должно быть, боялся грянуть по поводу страха пред хозяйкой.

И вот, возвратясь восвояси со временем тоскливого рабочего дня, я залезла в Интернет, чтоб проведать о подростковых проблемах и, таким образом, понять, можно ли взять когда-то поправить расположение задним числом неудачного уик-энда. Но вся катамнез была до невероятия о гормональных вспышках, и ни слова о том, как помочь адаптироваться шестнадцатилетней девочке, которая только успела приобщиться с семьей своего покойного биологического отца-квадраплегика. В половине десятого пишущий эти строки напоследках сдалась, оглядела спальню с нераспакованными коробками, где по-прежнему хранилась добрая супруг мой гардероба, а затем, дав себе твердое подписка в ближайшее времена упразднять непотребный дом и даже с поверив в это, легла спать.


Проснулась автор этих строк в половине третьего утра оттого, что кто-то ломился во входную дверь.

Полусонная, я вылезла из кровати, схватила швабру и, холодея от ужаса, посмотрела в глазок.

– Я сейчас вызову полицию! – заорала я. – Что вам надо?

– Это Лили. Эй!

Когда аз многогрешный открыла дверь, Лили со смехом ввалилась в прихожую, со всей полнотой прокуренная, с размазавшейся кругом гляделки тушью.

Запахнув халат, я закрыла за ней дверь:

– Господи, Лили! Сейчас уж глубокая ночь.

– Как насчет того, дабы потанцевать? Думаю, мы вполне можем потанцевать. Обожаю танцы. Хотя ремесло нисколько в другом. Я действительно люблю танцевать, но я тогда не потому. Мама не пускает меня домой. Они сменили замки. Нет, ты можешь себя сие представить?!

Меня беспричинно и подмывало сказать, что, как ни странно, могу, так как ми в шесть утра выясняться на работу.

– Она даже не открыла ми эту дурацкую дверь, – с размаху врезавшись в стенку, пожаловалась Лили. – Стояла и орала на меня помощью прорез в почтовом ящике. Словно ваш покорный слуга какая-то… шлоебень подзаборная. Поэтому… – Она потерла лицо. – Пожалуй, я останусь у тебя. Можем потанцевать…

Она протиснулась мимо меня, по дороге уронив ключи на пол, подошла к музыкальному центру и врубила музыку на полную мощность. Я собралась было укоротить звук, но она схватила меня за руку:

– Луиза, начинать потанцуем! Тебе надлежит одолеть пару движений! Нельзя фигурировать безвыездно эпоха таковский унылой! Расслабься! Ну давай!

Я вырвала руку, возбужденно нашарила кнопку громкости, и очень вовремя, так как соседи внизу еще начали с пеной у рта стучать. А когда мы повернулась, Лили ранее исчезла в гостевой комнате, где, покачнувшись, рухнула с лица долу на раскладушку.

– Господи! Какая жуткая кровать!

– Лили?.. Лили? Ради лишь святого, ты не можешь притащиться и уходить когда-когда вздумается.

– Я буквально на минуточку, – услышала моя персона приглушенное бормотание. – Только передохну. А затем пишущий эти строки пойду танцевать. Мы пойдем танцевать.

– Лили, мне с утра на работу.

– Луиза, я тебя люблю. Я тебе ранее говорила? Реально люблю. Ты единственная, кто…

– Ты не можешь чисто приближенно прибыть и заваливаться…

– Мм… Сон в стиле диско… – промычала возлюбленная и осталась быть неподвижно.

Я тронула ее за плечо:

– Лили?.. Лили?

Но в ответ услышала как только легкое похрапывание.

Подождав пару минут, я со вздохом стянула с Лили замызганные кеды, перевернула ее на бок, вынула всё-таки из карманов (сигареты, мобильник, измятую пятерку) и отнесла к себе в комнату. А затем, уже окончательно проснувшись, ежели и на часах было три ночи, уселась на стул недалеко Лили и стала следить, в надежде та, не дай бог, не задохнулась.

Волосы Лили рассыпались по плечам, а ее ряшка во сне было потрясно спокойным, на нем словно бы отпечаталась сердитая бороздка в кругу бровей, что в сочетании с застывшей безумной улыбкой было и думать нечего прекрасно. И как ни бесило меня ее поведение, я поняла, что не могу век на нее сердиться. Бедная девчужка впрямь получила вломный затрещина в это воскресенье. Лили была моей полной противоположностью. Она не лелеяла свою одонтагра и не держала ее в себе. Нет, она давала волю своим чувствам, напивалась и делала Всемогущий знает что, лишь бы приневолить себя побыстрее забыть. До этого момента моя персона даже если не подозревала, до чего же симпатия похожа на своего отца.

Уилл, а как бы твоя милость поступил на моем месте?  – в воображении спросила я его.

В свое момент пишущий эти строки не смогла помочь ему и вот пока что не знала, как помочь ей. Не знала, как все наладить.

Я вспомнила трепотня сестры. Ты ведь понимаешь, что не справишься сама. И в этот дорассветный часочек моя особа на миг возненавидела ее за то, что она, как всегда, оказалась права.


Следующие до некоторой степени недель Лили чуть ли не через число заявлялась меня навестить. И я вовек не знала, какую Лили на сей единожды увижу: неестественно жизнерадостную, требующую, в надежде мы пошла с ней в ресторан, или взглянула на роскошную кошку на заборе, или потанцевала за компанию под музыку какой-то группы, которую возлюбленная только лишь ась? для себя открыла; либо подавленную, с настороженным взглядом, не проронив ни слова идущую прямым ходом в гостиную, с целью растянуться на диван и включить телевизор. Иногда симпатия задавала на первый представление случайные вопросы об Уилле. Какие передачи симпатия смотрел? (Он практически не смотрел телевизор. Он предпочитал фильмы.) Какой его милёнок фрукт? (Виноград без косточек. Красный.) Когда моя персона в последний раз в год по обещанию видела его смеющимся? (Он редко смеялся. Но его улыбка… Ее невозможно забыть. Блеск ровных белых зубов, морщинки в уголках глаз.) И я вовеки не знала, устраивают ли ее мои ответы.

И примерно каждые десяток дней моя персона видела пьяную Лили или того куда ему (я ни в жизнь внятно не знала), которая, не обращая внимания на мои протесты и лишая меня законного сна, на заре барабанила в дверь, ковыляла, с размазанной по щекам тушью и босиком (туфли возлюбленная успевала что-то около посеять), в гостевую комнату, падала на раскладушку и вырубалась, а утром, нет-нет да и ми период было удаляться на работу, ультимативно отказывалась просыпаться.

Похоже, у нее было вовсе немножко друзей, а увлечений не было вовсе. Она могла со спокойной совестью превратиться к любому прохожему на улице, дабы с непрошибаемой уверенностью избалованного ребенка запросить его об одолжении. Но дома отроду не подходила к телефону и свято верила, что она никому не нравится.

Я знала, что занятий в большинстве частных школ в летнее время нет, а потому поинтересовалась, где она ночует в те дни, эпизодически не появляется ни у меня, ни у матери, и после короткой паузы возлюбленная ответила: «У Мартина». А когда ваш покорный слуга разборчиво спросила, можно ли помянуть Мартина ее бойфрендом, она, как все подростки, скорчила рожу, можно подумать пишущий эти строки сказала не только глупость, но и фу какую мерзость.

Иногда возлюбленная сердилась, часом грубила. Но я не находила в себе моральных сил ее оттолкнуть. У меня создалось ощущение, что для Лили, при всем ее беспорядочном поведении, моя квартира заумно зачем стала чем-то может статься прибежища. И я поймала себя на том, что ищу ключи к разгадке этой тайны: проверяла ее видеотелефон на предмет сообщений (заблокирован на пин-код), карманы на предмет наркотиков (ничего, когда не считать того косячка), а однажды, если возлюбленная явилась ко мне пьяная и заплаканная, проследила из окна за машиной, стоявшей недалече мои под своей смоковницей и сигналившей добрые три четверти часа, нонче единолично из соседей не спустился наземь и не треснул кулаком по стеклу с такой силой, что нахалу в автомобиле пришлось сдаться и уехать ни с чем.

– Лили, я, конечно, тебя не осуждаю. Но, по-моему, это не самая хорошая идея – пить до невменяемого состояния, – однова утром, заваривая нам кофе, сказала я.

Лили нынче проводила со мной столько времени, что мне пришлось занести коррективы в свой икона жизни: я покупала продовольствие на двоих, убирала чуждый мусор, в двойном размере в день делала горячие коньяк и старалась не забывать сажать по-под замок дверца в ванную, воеже не слышать пронзительных воплей: Боже мой! Какой ужас!

– Нет, осуждаешь. Как еще прикажешь сознавать твои пустословие по поводу того, что «это не самая хорошая идея»?

– Я серьезно.

– Разве автор учу тебя жить? Разве ваш покорнейший слуга говорю тебе, что у тебя депрессивная помещение и ты одеваешься как человек, утративший барыш к жизни, если, конечно, ты не хромоногая порнушница-пикси [11] , что, честное слово, нетрудно отвратительно. Разве мы к тебе лезу? Да? Нет. Я вообще молчу в тряпочку, так что пошел ко всем чертям от меня.

И тогда ми одновременно захотелось ей рассказать. Рассказать, что со мной содеялось девять парение назад, в ту ночь, когда-когда автор выпила лишнего, и как сестра на рассвете вела меня домой, босую и плачущую. Но Лили, несомненно, отнеслась бы к моей истории с тем же детским презрением, с каким симпатия относилась ко всем моим откровениям, да и вообще, я смогла распахнуться лишь одному человеку. Но его значительнее перевелся с нами.

– Просто грязь поднимать меня среди ночи. Мне на работу спозаранку вставать.

– Дай мне ключ. Тогда мы не буду тебя будить, будто нет?

Ее победная лыба меня доконала. Ослепительная и настолько похожая на улыбку Уилла, что я, самоё того не желая, дала ключ.

И, делая это, я прекрасно понимала, что сейчас сказала бы моя сестра.


Я уже два раза успела перешепнуться с мистером Трейнором. Он хотел узнать, все ли важнецки у Лили, и волновался за ее будущее.

– Мне кажется, она определенно весть одаренная девочка. И бросить школу в шестнадцать планирование не самая хорошая идея. А что по этому поводу якобы ее родители?

– Похоже, они вообще целый ряд не говорят.

– Может, мне стоит с ними побеседовать? Как вам кажется, ей понадобятся деньжонки для поступления в университет? Из-за развода у меня безотлагательно выходит малость плоше со свободными средствами, но Уилл оставил одну крошку денег. И мне кажется, мы можем выискать им… хорошее применение. – Он немного понизил голос. – Однако с нашей стороны было бы трезво из первых рук в тот же миг ни ложки не говорить Делле. Боюсь, она может меня искаженно понять.

Я не была до конца уверена, способна ли симпатия не вдаваясь в подробности его точно понять, оттого в знак согласия едва кое-что промычала.

– Луиза, как вам кажется, мне удастся увещевать Лили снова-здорово меня навестить? Она не выходит у меня из головы. И мне бы желательно опробовать снова раз. Уверен, Делла хорош только лишь рада подцепить с ней поближе.

Я вспомнила формулирование лица Деллы, если я ходили около ага почти на кухне, и у меня, естественно, возник вопрос: мистер Трейнор точно в эдакий степени слеп или он нетрудно безнадёжный оптимист?

– Хорошо, я попробую, – пообещала я.


Когда твоя милость остаешься одна в городе в жаркий июльский уик-энд, то начинаешь ничуть как-то еще впитать тишину своей квартиры. Моя смена закончилась рано, в четыре часа, и в пять мы сделано была дома, усталая и измученная; правда, меня согревала представление о том, что я сколько-нибудь часов побуду в полном одиночестве. Я приняла душ, съела речь и залезла в Интернет окинуть взглядом имеющиеся вакансии с заработной платой ранее минимальной или хотя бы с нормированным рабочим днем, а затем, открыв совершенно окна в гостиной в надежде на спасительный ветерок, села на диван и стала быть настороже просачивающиеся в теплый воздушное пространство звуки большого города.

В общем, я была более-менее довольна своей жизнью. Встречи нашей группы психологической поддержки помогли ми осознать архи важную вещь: желательно иметь навыки наслаждаться хоть тому малому, что у тебя есть. Я была здорова. У меня имелась какая-никакая, но перспектива. У меня опять была семья. Я работала. И если ми круглым счетом и не удалось выкурить трубку мира со смертью Уилла, то, по крайней мере, я перестала обитать под ее знаком.

И все же.

В вечера кажется этого, когда-когда на улицах было переставать гуляющих парочек, а из пабов выходили веселые компании, планирующие совместные ужины и различные увеселительные мероприятия чаятельно похода в клуб, у меня начинало мучительно стонать сердце, а в душе рождалось странное первобытное чувство, которое словно бы говорило, что я в тот же миг не там, где мне должно быть, и потому упускаю вещь важное.

И я как никогда злободневно ощущала, что оказалась за бортом жизни.

Я немного прибралась в квартире, постирала униформу, включила, а потом выключила телевизор. И вот в отдельных случаях ваш покорный слуга поуже основания тихо втекать в мрачное уныние, паче чаяния загудел домофон. Я поднялась и устало взяла трубку. Наверняка сие почтовый посланец ждет дальнейших инструкций или разносчик гавайской пиццы перепутал адрес. Я услышала мутно сильный дельный голос:

– Луиза?

– Кто это? – спросила я, даже если мгновенно узнала незваного гостя.

– Сэм. Сэм со «скорой». Я как раз проезжал мимо с работы и просто… Ну… твоя милость в тот раут круглым счетом ахнуть неграмотный успеешь убежала… И я хотел узнать, все ли у тебя в порядке.

– Спустя столько времени? Меня поуже тотально могли закусать голодные кошки.

– Ну, насколько аз многогрешный понимаю, все же не съели.

– Просто у меня блистает своим отсутствием кошки. – (Короткая пауза.) – Но я в порядке, Сэм со «скорой». Спасибо.

– Прекрасно… Рад это слышать.

Я попыталась высмотреть его на экране с черно-белым зернистым изображением. Сегодня на Сэме была кожаная косуха, а не обычная конструкция парамедика, он стоял, упершись рукой в стенку, срок от времени поглядывая на дорогу. Я увидела, что он удручающе покачал головой, и это заставило меня продлить разговор.

– Ну и чего твоя милость добиваешься?

– Да так, нисколько особенного. В основном тщетно пытаюсь возглавлять с кем-то беседу после домофон.

Я рассмеялась, пожалуй, ультра- охотно. И слишком громко.

– Я уже давным-давно бросила сие бессмысленное занятие. Меня горестно заполучить на выпивку, – бросила я, и он рассмеялся. А потом ваш покорнейший слуга оглядела свою тихую квартиру. И, даже не успев дельно подумать, сказала: – Оставайся там. Я сейчас спущусь.


Вообще-то, я собиралась позаимствовать свою машину, но, от случая к случаю Сэм протянул ми дополнительный мотоциклетный шлем, решила не ломаться. Сунув ключи в карман, я остановилась рядком мотоцикла в ожидании его сигнала, что можно садиться.

– Ты же парамедик. И тем не менее ездишь на мотоцикле.

– Я знаю. Но из всех моих пороков этот, пожалуй, в эту пору остался единственным. – Он улыбнулся, оскалив зубы. И у меня екнуло сердце. – Ты что, не чувствуешь себя со мной в безопасности?

На этот задача у меня не было подходящего ответа. И под его пристальным взглядом автор этих строк взгромоздилась на седло. Ладно, буде возлюбленный подвергнет нас обеих опасности, то у него хотя бы предостаточно совести в который раз снарядить меня по частям.

– Господи, что я делаю?! – воскликнула я, водружая на голову шлем. – Я еще никогда в жизни не ездила на этих штуках.

– Просто держись за ручку для пассажира и улавливай движения мотоцикла. Не цепляйся за меня. Если черт знает что полноте не так, не мудрствуя лукаво постучи по плечу, и я остановлюсь.

– А куда пишущий сии строки едем?

– Ты хоть несколько разбираешься в дизайне интерьера?

– Я вообще не по этому делу. А что?

– Да так, хотел передать тебе собственный новейший дом. – И он завел мотоцикл.

И вот автор еще влились в транспортный поток, лавируя посередь машинами и грузовиками, направляясь, клеймящий по указателям, в сторону скоростного шоссе, и я зажмурила зенки и прижалась к спине Сэма, в глубине души надеясь, что он не слышит, как я визжу.


Мы оказались на самой окраине города, в месте, где буйно разросшиеся сады ровно переходили в поля, а у домов были не номера, а имена. Когда ты да я проехали после одну деревню и оказались во второй, соседней, без мала ни подо каким видом не разделенной с первой, Сэм сбросил натиск поблизости выходящей в поле калитки, спустя время остановил мотоциклет и махнул ми рукой, что можно слезать. Я сняла шлем, дух как прежде безумно колотилось, и попыталась негнущимися пальцами, которыми пишущий эти строки цеплялась за ручку, вспенить потные волосы.

Сэм открыл калитку и подтолкнул меня вперед. Половина полина заросла травой, а вторая была загромождена бетонными плитами и пеноблоками. Несколько недалеко от строящегося задания, в тени изгороди, стоял железнодорожный вагон, близко которого был устроен курятник, каким ветром занесло на нас с интересом смотрело сколько-нибудь птиц.

– Мой дом.

– Здорово! – Я огляделась вокруг. – Хм… А где же он?

Швырнув салад вблизи с моим на мотоцикл, Сэм трогай по полю.

– Вот тут. Это фундамент. У меня ушло добрых три месяца, с целью его поставить.

– Ты что, после этого живешь?

– Ага.

Я уставилась на бетонные плиты, а когда подняла голову, то обнаружила, что Сэм внимательно смотрит на меня. И в выражении его лица было бог знает что такое, что заставило меня закусить язык. Задумчиво почесав в голове, я наконец сказала:

– Мы что, так и будем огулом приём стоять? Или ты все же устроишь ми ознакомительную экскурсию?

Омытые ласковыми лучами вечернего солнца, мы бродили под ленивое дудение пчел по лабиринту из пеноблоков, вдыхая духи травы и лаванды, и Сэм показывал мне, где будут окна и двери.

– Вот это ванная.

– Пожалуй, тут немного сквозит.

– Угу. Придется с этим вещь делать. Эй, это тебе не дверной проем. Ты только что-то вошла в душ.

Переступив чрез груду пеноблоков, Сэм перебрался на другую бетонную плиту и протянул ми руку, дай тебе помочь справиться препятствие.

– А тут гостиная. А из этого окна… – он сложил щупальцы квадратиком, – открывается великолепный видимость на окрестности.

И я увидела божественный пейзаж. Словно пишущий сии строки были теперь не в десяти милях от города, а по меньшей мере в ста. У меня аж перехватило чухалка от такой исключительный красоты.

– Очень мило, но, думаю, твой мебель стоит только не на месте. И вообще, тебе их нужно два. Водан тут, а второй – там. И насколько моя персона понимаю, на этом месте у тебя окно, так?

– Ну да. Дивана воистину надлежит являться два.

– Хм… И тебе не мешало по-иному распустить места для хранения.

И что самое невероятное, уже через порядочно минут беззаботной болтовни и хождения по фундаменту, я действительно представила себя текущий дом. Я следила за плавными движениями рук Сэма, рисовавшего невидимые камины, его фантазии передавались мне, рождая в моем воображении лестничные пролеты и линии потолка. Словно явно автор видела высокие окна и балясины, которые сам его товарищ вырежет из старого дуба.

– Похоже, получится беда симпатично, – заметила я, нет-нет да и я общими усилиями представили себя последнюю комнату с примыкающей к ней ванной.

– Лет через десять. По крайней мере, я на это надеюсь.

Я окинула взглядом поле, курятник, аккуратную грядку, прислушалась к пению птиц.

– Честно признаюсь, я ожидала нисколько другого. А у тебя в жизни не не возникало желания… э-э-э… попросить семо строителей?

– Со временем я, наверное, так и поступлю. Но пока ми нравится уделывать по сию пору своими руками. Видишь ли, это полезно для души… творить дом. – Он передернул плечами. – Когда твоя милость огулом табель штопаешь колотые раны и реанимируешь ультра- самоуверенных велосипедистов, жен, использованных мужьями в качестве боксерской груши, детишек с хронической астмой ради вечной сырости…

– …и легкомысленных девиц, свалившихся с крыши.

– И это тоже… – Он кивнул на бетономешалку и груду кирпичей. – Именно сие помогает ми взять недавно заключить мир с действительностью. А как насчет пива?

Он забрался по ступенькам в вагон, наслышан велев ми вытекать за ним. Внутри хоть прудик пруди не был похож на обычный железнодорожный вагон. Я увидела маленькую, безукоризненно чистую кухонную зону и мягкое сиденье в форме буквы «Г». Там до сих пор сохранился кой-как броский благовоние воска и твидовых сак пассажиров.

– Не люблю в родных местах на колесах, – объяснил Сэм и махнул рукой в сторону сиденья. – Присаживайся.

Он достал из холодильника холодная закуска пиво, открыл бутылку и протянул мне. А для себя поставил на плиту чайник.

– А ты или со мной не выпьешь? – удивилась я.

Он покачал головой:

– Видишь ли, в течение испарения парение ваш покорный слуга приходил с работы и выпивал рюмку для расслабона. Потом две. После что понял, что без этих двух, а может трех, рюмок ми общий не расслабиться. – Он достал банку с чаем и бросил в кружку пакетик. – А затем автор этих строк потерял жуть близкого ми человека и решил, что если ваш покорнейший слуга торчмя без дальних разговоров не завяжу с выпивкой, то уже в жизни не сего не сделаю. – Он говорил, не глядя на меня, без затей расхаживал с удивительной грацией для такого крупного мужской элемент по узкому вагону. – Иногда я, конечно, балуюсь пивком, но не сегодня. Мне еще надлежит завезти тебя домой.

После его последнего критика у меня вмиг пропало вчувствование нереальности происходящего. Ведь, как ни крути, я оказалась в этом странном доме-вагоне в одиночестве с практически незнакомым мужчиной. Да и вообще, к чему хранить излишнюю бесстрастие в обществе человека, каковой нянчился с твоим изломанным, фактически обнаженным телом? И зачем беспокоиться по поводу мужчины, наперед сообщившего, что собирается увезти тебя домой? Похоже, своеобычность нашей встречи убрала всегда ненужные преграды и препятствия на пути больше близкого знакомства. Он видел мое нижнее белье. Черт, он видел, что там у меня под кожей! И поэтому с Сэмом моя персона чувствовала себя что-то около легко, как ни с кем другим.

Дом чем-то напомнил ми цыганскую кибитку, о которой моя особа читала в далеком детстве. Если питать доверие для кому книжкам, там все лежало на своем месте и, невзирая на тесноту, царил надзвездный порядок. В вагончике было баста уютно, но слишком стрела-змея аскетично, не чувствовалось женской руки. А пахло дальше нагретым солнцем деревом, мылом и немножко беконом. Возможность сынициировать весь сначала, догадалась я. Интересно, а что приключилось с его и Джейка прежним домом?

– А… что, собственно, думает по этому поводу Джейк?

Сэм пристроился на другом конце сиденья с кружкой чая:

– Поначалу спирт решил, что я рехнулся. А теперь ему ажно нравится. Он ухаживает за животными, эпизодически ваш покорный слуга на дежурстве. А я в свою караван обещал порекомендовать его ездить по полю на мотоцикле, как только ему исполнится семнадцать. – Он поднял кружку. – Да поможет ми Бог!

В ответ моя особа подняла бутылку с пивом.

Возможно, все дело было в неожиданном удовольствии прийтись теплым вечор пятницы в обществе привлекательного мужчины, а возможно, во второй бутылке пива, но, так или иначе, я начала помалу расслабляться. Температура кабы и понизилась, то лишь на пару градусов, и в вагоне сделано становилось душно. Поэтому мы, с двумя складными стульями, переместились на улицу, и я принялась приглядывать за клюющими траву цыплятами – на редкость успокаивающее зрелище, – а Сэм травил байки о страдающих ожирением пациентах, для подъема и транспортировки которых требовалось четверик бригады, а также о членах молодежных бандитских группировок, которые хоть в смирительной рубашке не оставляли попыток вонзить дружище друга ножом. И я поймала себя на том, что во время разговора понемножечку наблюдаю за ним: за его манерой удерживать кружку, за его неожиданной улыбкой, если в уголках каждого тараньки образовывались три идеальные линии, словно бы нарисованные пером.

Сэм рассказал о своих родителях. Его отец был пожарным, но сейчас вышел на пенсию, а мать – певицей в ночном клубе, которая пожертвовала своей карьерой в угоду детей. «Думаю, собственно оттого меня не шокирует твоя униформа. Люблю всегда блестящее». Он не упомянул имени своей бывшей жены, но заметил, что его мама беспокоится об отсутствии женского влияния на Джейка. «Раз в месяц симпатия приезжает семо и все проверяет, а затем забирает в Кардифф, где вместе со своими сестрами кудахчет над ним, пытается его подкормить, а заодно проверяет, достаточно ли у него носков». Сэм сидел, упершись локтями в колени. «Джейк, конечно, ворчит, но в глубине души ему всегда сие нравится».

Я же рассказала ему о возвращении Лили и о ее встрече с Трейнорами. Рассказала о ее изменчивом настроении и непредсказуемом поведении, а Сэм кивал, как будто ни ложки другого и не ожидал. А когда мы рассказала о матери Лили, он осуждающе покачал головой:

– Тот факт, что они богатые люди, еще не делает их хорошими родителями. Если бы ее мамаша сидела на пособии, то ее мамой клянусь ранее давным-давно навестили бы рабочие социальной службы. – Он снова поднял свою кружку с чаем. – Елизавета Кларк, ты делаешь доброе дело.

– Но я ни крошки не уверена, что делаю его эдак уже хорошо.

– Ни у кого не может присутствовать абсолютной уверенности, что он недурственно справляется с подростками. В этом-то весь и закавыка.

Мне было трудно сочетать сего Сэма, адски домашнего, с цыплятками, с тем грустным ходоком, о котором наш брат слышали на собраниях нашей группы. Но кому, как не мне, было не знать, что внешность обманчива. Я понимала: горе может заградить вы водить себя так, что вы самочки удивитесь.

– Мне нравится твой железнодорожный вагон, – сказала я. – И твой скрытый через взора дом.

– Тогда, смею надеяться, ты приедешь семо снова, – ответил он.

Сексуальный мономан . Если возлюбленный прямо в такой мере клеит женщин, с убитым видом подумала я, тогда, блин, он действительно адски хорош. Реально адская смесь: порядочно порющий свое бездолье отец, с его скупыми улыбками, восприимчивый одолжить курицу одной рукой, чтоб цыпка в сущности выглядела при этом счастливой. Нет, я ни за что не позволю себя конституция одной из его психически ненормальных подружек, час через часу твердила моя особа себе. Но, черт возьми, так-таки было некое тайное наслаждение в легком флирте с интересным мужчиной! Да и вообще, было архи славно слышать что-то еще, вдобавок беспокойства или бессильной злобы – парных эмоций, ставших частично моей повседневной жизни. Ведь за последние ряд месяцев моего непревзойденный взаимосвязанность с лицом противоположного пола произошел под воздействием алкогольных паров, а закончился слезами и самобичеванием в ванной.

Уилл, как думаешь, это нормально?

Тем временем на улице помаленьку темнело, и цыплята начали волей-неволей быть бери возвратном пути в курятник.

Сэм, бережливо наблюдавший за ними, сверх ожидания произнес:

– Сдается мне, Луизка Кларк, что, разговаривая со мной, ты одновременно беседуешь с кем-то еще.

Ужасно желательно заметить в ответ что-нибудь умное. Но он меня раскусил, и мне нечем было крыть.

– Ты и я. Мы с тобой ходим около безусловно около, – продолжил он.

– А ты что, хочешь разом возьми хоть быка за рога?

– Ну вот, теперь я, похоже, тебя смутил.

– Нет, – посмотрела моя персона на Сэма. – Ну, если только лишь чуть-чуть.

За нашей задом с шумом поднялась в небо ворона, всколыхнув застывший покров тяжелыми крыльями. Поборов жажда прировнять волосы, я решила прикончить пиво.

– Ну ладно. Тогда альтернатива по существу. Как думаешь, как долго времени может смотаться на то, дабы испить горькую чашу чью-то смерть? Я хочу сказать, кончина того, кого твоя милость положительно любил.

Ума не приложу, с какой-никакой сие радости моя персона его об этом спросила. Слишком нещадно и прямолинейно, учитывая его обстоятельства. Возможно, я элементарно боялась, что на сцене вот поэтому и есть появится заводящий маньяк…

От удивления у Сэма сделались старшие глаза.

– Ой-ей-ей! Ну… – Он посмотрел на свою кружку, по времени бросил мнение на окутанные тенью поля. – Сомневаюсь, что это по отношению ко всему возможно.

– Надо же, как весело!

– Нет, я серьезно. Я очень бездна об этом думал. Ты просто учишься водиться с этой утратой, с твоими незабвенными. Потому что такое? они остаются с тобой навсегда, пускай пусть даже и отошли в мир иной. Хотя сие поуже не то непереносимое горе, что обрушивается на тебя изначально и заставляет абсолютно иррационально лопаться ото злости на всех тех идиотов, которые живут себя припеваючи, тут как твой ненаглядный смертный поуже умер. Нет, это что-то такое, к чему приспосабливаешься постепенно. Как к дыре в душе. Ну, я не знаю. Как если бы твоя милость был булочкой, а превратился в пончика.

Его лицо выходит таким печальным, что я разом почувствовала себя виноватой.

– В пончика? – переспросила я.

– Ну да, сравнение, конечно, глупое, – меланхолично улыбнулся он.

– Я не хотела…

Он покачал головой. Затем отзывчиво посмотрел на траву под ногами, по прошествии что-что бросил на меня опасливый взгляд:

– Ладно, оставим нынешний разговор. Давай-ка аз многогрешный отличается как небо ото земли отвезу тебя домой.

Мы прошли по полю к его мотоциклу. На дворе сразу резким движением похолодало, и я скрестила щипанцы на груди. Сэм тотчас же протянул ми свою куртку и, как я ни отказывалась, заставил ее надеть. Куртка оказалась премило тяжелой и какой-то весть мужской. И я постаралась не вдыхать ее запах.

– Ты что, всех своих пациенток во эдак клеишь?

– Нет. Только тех, кто остался в живых. – (Я неожиданно рассмеялась. Несколько громче, чем хотелось бы.) – В принципе, нам не положено возбуждать пациенток на свидания. – Он протянул ми запасный шлем. – Но насколько пишущий эти строки понимаю, ты уже лишше не моя пациентка.

– А это не настоящее свидание, – подхватила я.

– Разве нет? – Он посмотрел лично хуй лицом и задумчиво кивнул, когда-когда моя особа залезла на мотоцикл. – Вот и славно.

Глава 11

Придя на собрание нашей группы психологической поддержки, я почему-то не увидела вслед за тем Джейка. И пока Дафна жаловалась на то, что ей ажно банку не открыть без мужчины на кухне, а Сунил рассказывал о проблемах с дележом скромного имущества брата средь его отпрысками, я поймала себя на том, что жду, нет-нет да и откроются тяжелые красные двери в конце церковного зала. Конечно, я уговаривала себя, как беспокоюсь о благополучии мальчика, которому ничего не поделаешь разбиться с понимающими людьми переживаниями по поводу поведения отца. Я убеждала себя, что вовсе не жажду понимать спустя рукава прислонившегося к мотоциклу Сэма.

– Луиза, а какие вот поэтому и есть мелочи повседневной жизни ставят в тупик тебя?

Возможно, Джейк легко завязал с нашей группой. Возможно, он решил, что больше не нуждается в наших встречах. Насколько пишущий эти строки знаю, все рано или поздно бросают групповую психотерапию. Так и должно быть. И рано или поздно мы лишше вовеки ни души из них не увижу.

– Луиза? Мелочи жизни? Наверняка твоя милость сможешь что-нибудь вспомнить.

А я весь думала о том поле, об аккуратной кухоньке пассажирского вагончика, о том, как Сэм нес под мышкой курицу с таким видом, личиной сие ценная посылка. А перышки на груди у курицы были мягкими, как легкий ветерок.

Дафна пихнула меня локтем в бок. Я вздрогнула.

– Мы обсуждали мелочи повседневной жизни, которые заставляют нас припоминать о своей утрате.

– Мне не хватает секса, – заявила Наташа.

– Это вовсе не мелочи жизни, – отозвался Уильям.

– Ты просто не знал мои мужа, – фыркнула Наташа. – Нет, в самом деле. Я неудачно пошутила. Простите. Сама не понимаю, что на меня нашло.

– Шутить ни в жизнь не вредно, – поощряюще заметил Марк.

– У Олафа обстановка было который надо. Вот такое. – Наташа обвела глазами присутствующих. А когда ей десятая спица не ответил, расставила грабли ориентировочно на фут и выразительно кивнула. – Мы были аспидски счастливы.

В комнате из чего явствует тихо.

– Хорошо, – сказал Марк. – Приятно слышать.

– Но я не хочу, с намерением ваша сестра подумали… Словом, я не хочу, с целью человек думали… так сказать у него был крошечный…

– Уверен, ни одна собака о твоем муже приблизительно не думает.

– Но если твоя милость не перестанешь об этом всегда времена твердить, я точно подумаю, – сказал Уильям.

– Но я не желаю, воеже твоя милость думал о пенисе мой мужа! – возмутилась Наташа. – Более того, я запрещаю тебе о нем думать.

– Тогда брось трендеть по поводу его пениса! – рассердился Уильям.

– А мы можем перекинуться словом о чем-нибудь другом, опричь пенисов? – попросила Дафна. – А то ми сделано одну крошку не по себе. Монахини били нас линейкой хоть за произнесенное громко речение «промежность».

Марик досадливо поднял руки:

– Мы можем перешепнуться о чем-нибудь еще, кроме… И вернуться к символам утраты. Луиза, ты, кажется, собиралась нам рассказать, какие повседневные движимость напоминают тебе о твоей утрате.

Я задумалась, пытаясь не обращать внимания на то, что Наташа паки расставила руки, не говоря ни слова измеряя какую-то только лишь ей одной ведомую длину.

– Думаю, мне не хватает близко человека, с которым пишущий эти строки могла бы весь обсудить, – произнесла ваш покорный слуга и сразу услышала одобрительные шепотки. – Я хочу сказать, что не принадлежу к числу тех, у кого очень объёмистый кольцо друзей. Я встречалась со своим последним парнем целую вечность, и мы… дополнительно никуда не ходили. А затем появился Билл. И мы целое времена о чем-нибудь говорили. О музыке, о людях, о том, что мы сделали или хотели бы сделать, и мне в жизнь не не приходилось волноваться, что я не то ляпнула или кого-то обидела, отчего в чем дело? спирт меня нетрудно достал. А теперь ваш покорный слуга переехала в Лондон и оказалась самочки по себе, далече от семьи, да и вообще, воеже шептаться с ними… следует здорово подпоясаться.

– Верно, – поддакнул Сунил.

– А прямо неотложно у меня в жизни происходит бог знает что такое, о чем ми хотелось бы с ним поболтать. Мысленно моя персона беспрестанно с ним говорю, но это не одно и то же. Мне не хватает внутренние резервы нетрудно спросить: «Эй, а что твоя милость об этом думаешь?» – зная, что бы дьявол ни сказал, все будет в самую точку.

Группа на минуту притихла.

– Луиза, ты можешь потолковать с нами, – сказал Марк.

– Это… не так просто.

– Ну, это во всякое время непросто, – заметила Линн.

Я посмотрела на их доброжелательные, внимательные лица. Нет, похоже, эти ребята вместе нуль не поняли из того, что я им сказала. А если и поняли, то неправильно.

Дафна поправила безропотный шарф:

– Да все не мудрствуя лукаво как дважды два. Луизе нужен разный парень, с которым дозволено было бы поговорить. Конечно нужен. Ты молодая и привлекательная. Найдешь себя другого. Да и ты, Наташа, тоже. Вперед! Мне уже шапочный разбор ловить себя кого-нибудь, но вам литоринх безошибочно нет надобности творить в этом вонючем задрипанном зале. Прости, Марк! Вам, девочки, потребно канканировать и веселиться!

Мы с Наташей переглянулись. И, судя по ее взгляду, Наташе не меньше мой желательно танцевать.

Я сразу же вспомнила о Сэме со «скорой» и поспешно отогнала эту дума прочь.

– А если тебе понадобится свежий пенис, – начал Уильям, – не сомневаюсь, что мог бы запланировать…

– Поговорили – и будет. Переходим к желаниям, – заявил Марк. – Кто-нибудь удивился тому, что мы лишь только ась? выяснили?


Я вернулась домой, выжатая как лимон, в четверть десятого вечера и неожиданно обнаружила вслед за тем Лили. Одетая в пижаму, она лежала на диване пред телевизором. Я даже выронила сумку:

– И давно твоя милость здесь?

– С самого завтрака.

– Ты в порядке?

– Мм…

Ее лицо было ужасающе бледным, что говорило или о крайней усталости, или о болезни.

– Тебе нездоровится?

Лили пусть даже не потрудилась вздуть на меня глаза. Она ела из миски попкорн, как-нибудь подбирая со дна крошки.

– Просто нынче ми а именно с прохладцей взять хоть что-нибудь делать.

Тем временем загудел автомат Лили. Она равнодушно посмотрела на пришедшую эсэмэску и запихнула интертелефон под диванную подушку.

– У тебя точно постоянно в порядке? – сквозь побудьте здесь спросила я.

– Все прекрасно.

Однако выглядела симпатия поодаль не прекрасно.

– Я могу помочь?

– Я же сказала, что у меня всегда прекрасно.

На меня возлюбленная отчего-то не смотрела.


Эту ночь Лили провела у меня дома. А на следующий день, как раз в некоторых случаях автор собиралась на работу, позвонил мистер Трейнор и попросил призвать Лили к телефону. Она лежала, вытянувшись во всю длину на диване, и, узнав, кто ее просит, отстраненно посмотрела на меня, против воли взяла трубку и стала не говоря ни слова слушать, что ей говорит мистер Трейнор. Его слов я, естественно, покупать не могла, но тон его голоса был куда ласковым, успокаивающим, нежным. Когда спирт закончил, Лили, сделав небольшую паузу, бросила:

– Хорошо. Отлично.

– Значит, ты собираешься увидеть друг друга с ним снова? – спросила я, получив назад трубку.

– Он хочет прифигачиться в Лондон повидаться со мной.

– Ну, это аспидски мило…

– Но он не может сваливать чрезвычайно издали от дома, так как  симпатия в любой одну секунду может пофигачить рожать.

– Я могу тебя к нему отвезти.

– Не надо.

Лили села, подтянув коленки к подбородку, взяла пульт и принялась переключать каналы.

– Может, хочешь об этом поговорить? – со временем минутного молчания предложила я.

Но Лили не удосужилась откачнуться от телевизора, и я поняла, что разговор закончен.


В четверг ваш покорный слуга пошла к себе в спальню и, компактно закрыв дверь, позвонила сестре. Мы перезванивались ряд присест в неделю. Теперь, нет-нет да и моя раздор с родителями пуще не разделяла нас с Триной, пунктуально минное поле, нам стало намного кризис миновал общаться.

– Как думаешь, это нормально?

– Папа рассказывал, что, в отдельных случаях ми было шестнадцать, я как-то аж двум недели с ним не разговаривала. Только огрызалась. А ведь автор этих строк между тем была в корне довольна жизнью.

– Она не огрызается. Но выглядит ужас несчастной.

– Все подростки выглядят несчастными. По определению. На самом деле радеть есть смысл как о внешне в корне довольных жизнью. Возможно, за внешней веселостью скрываются серьезные проблемы. Или булимия, или склонность к клептомании.

– Она провалялась на диване всегда последние три дня.

– Ну и что с того?

– Думаю, у нее отчего-то случилось.

– Ей шестнадцать. Ее папаша не насчет частностей не знал о ее существовании и сделал коньки до до ее рождения. Мамаша вышла замуж, выражаясь словами Лили, за какого-то урода, у девочки два братьев-разбойников, талантливых учеников Реджи и Ронни Крэй [12] , а ее дом сменила замки на входной двери. На ее месте я бы равным образом валялась на диване и рыдала, – сказала Трина, громогласно прихлебывая чай. – И в довершение всего она живет с особой, которая напяливает на работу в бар лоснящийся оливково-зеленый спандекс и называет сие карьерой…

– Люрекс. Это люрекс.

– Не имеет значения. Итак, а когда твоя милость собираешься выискать себя приличную работу?

– Скоро. Просто спервача ми нужно… понять, на каком пишущий эти строки свете. Словом, прояснить ситуацию.

– Эту ситуацию.

– Она в депрессии. И у меня за нее болит душа.

– А знаешь, что может меня всадить в депрессию? То, как ты держишь посул пофигарить другую жизнь, при этом жертвуя внешне про первого встречного бомжа.

– Уилл не был бомжом.

– А вот Лили да. Ты ведь ажно порядком не знаешь эту девчонку. А тебе потребно сконцентрироваться на том, ради складываться дальше. Рассылать резюме, горячить нужные знакомства, показывать приманка достоинства, а не искать оправдания тому, с чего твоя милость топчешься на месте.

Я уставилась в небо. Из соседней комнаты доносилось глухое ворчанье телевизора, в рассуждении сего ваш покорнейший слуга услышала аккорд шагов в сторону кухни, ухание дверцы холодильника и снова шаги навыворот к дивану.

Немного понизив голос, я продолжила:

– Трин, а что бы твоя милость сделала на моем месте? Ребенок мужчины, которого твоя милость любила, появляется на пороге твоего дома, и ни одна живая руководитель не желает поддерживать за него ответственность. Неужели твоя милость также умыла бы руки?

Сестра а именно вот так штука притихла, что с ней иногда нечасто. И я почувствовала себя обязанной продлевать говорить.

– Представь, что это был бы повзрослевший на восемь планирование Том, и он сказал бы, что поругался с тобой, уж не знаю ради чего. Сказал бы, что он никому не нужен, а теперь слетел с катушек. Так, по-твоему, это было бы нормально, если бы лишь человек, к которому дьявол обратился за помощью, отвернулся бы от него, решив, что ему не нужен текущий геморрой? И просто бы отвалил, прикинув, что так для него хорошенького понемножку лучше? Трин, я пытаюсь готовить то, что должно. Ты уж извини, о’кей? – (В ответ тишина.) – Это помогает ми жить. О’кей? Это помогает ми отзываться себя полезной.

Сестра приближенно медленно молчала, что я медянка было решила, личиной симпатия вышла в другую комнату.

– Трин?

– Ну ладно. Я вроде в свое пора читала в «Социальной психологии» черт знает что про того, что подростки не выносят душеспасительных бесед с глазу на глаз.

– Так мне что, болтать с ней посредством дверь?

Уверена, когда-нибудь ми удастся перемолвиться с сестрой по телефону так, дай тебе не услышать усталых вздохов человека, которому нельзя не пародировать совершенно сызнова единовременно для идиотов.

– Нет, тупица. Это означает, что, разве твоя милость хочешь ее разговорить, вы должны обначить создавать самую малость вместе, как одна команда.


В пятницу по дороге с работы ко дворам аз многогрешный заскочила в хозяйственный магазин. Затем, нагруженная, аккуратно ишак, с трудом преодолела цифра лестничных пролета и вошла к себе. Лили была там, где я и ожидала, на диване хуй телевизором. Она неохотно подняла глаза:

– А что сие со временем у тебя такое?

– Краска. Моя квартира выглядит жирно будет уныло. Ты сама говорила, что ее следует капелька освежить. Думаю, мы можем вызволиться от этого старья из «Магнолия маркет».

Лили прямо оживилась. Я притворилась, как бы с головой ушла в приготовление выпивки, но краем ставни увидела, что она потянулась, а затем подошла к пакетам и принялась прослеживать банки с краской.

– Сомневаюсь, что эта окажется побольше веселой. Она ведь бледно-серая.

– Мне сказали, в ту же минуту сие модно. Но если тебе кажется, что она не годится, я могу расслабеть ее обратно.

Лили уже крат посмотрела на банку:

– Да нет, кажется сойдет.

– Я вот тогда подумала, что в гостевой комнате дозволяется короче предпринять двум стены кремовыми, а одну – серой. Как по-твоему, хорэ нормально?

Во время разговора автор глубокомысленно разворачивала малярные кисти, стараясь не смотреть на Лили. Затем аз многогрешный переоделась в старую рубашку с шортами и попросила Лили вобрать музыку.

– А какую именно?

– На твой выбор. – Я оттащила шезлонг в сторону и расстелила по-под стены пленку. – Твой батюшка говорил, что в музыке моя особа совершеннейший профан.

Она ничего не ответила, хотя я, несомненно, ее заинтриговала. Я открыла банку с краской и принялась ее перемешивать.

– Он заставил меня впервой в жизни применяться на концерт. Не попсы, а классической музыки. Я согласилась всего только потому, что только круглым счетом могла вынудить его исчерпаться в свет. Поначалу некто жуть нехотя выходил из дому. Он надел хорошую рубашку и выходной пиджак, и я впервинку увидела его таким… – Я вспомнила особенный шок, когда-никогда увидела данный натянутый лазуревый воротничок и его лицо – рыло человека, которым возлюбленный был до инцидента. – Так или иначе, я приготовилась доходить со скуки и прорыдала всю вторую часть. Это самая потрясающая вещь, которую мы настанет день слышала.

После короткого молчания Лили спросила:

– А что сие было? Что вы слушали?

– Сейчас правильно и не вспомню. Сибелиус? Есть такой?

Лили всего лишь передернула плечами. Я продолжила красить, Лили топталась рядом. Затем взяла кисть. Поначалу возлюбленная молчала, но в конце концов капельку забылась в ходе монотонной работы. Она трудилась бог аккуратно, стараясь, так чтобы оттенок не капала, и вытирая кисточку о край банки с краской. Мы практически не разговаривали, что ли аюшки? на полутонах обменивались просьбами: Не могла бы твоя милость отдать маленькую кисточку? Как думаешь, а это проступит при помощи второстепенный слой? И только после полчасика ледышка посередь нами начал таять.

– Ну, что скажешь? – поинтересовалась я, сделав пару шагов назад, с тем налюбоваться плодом своих рук. – Как считаешь, мы осилим вторую?

Лили передвинула пленку и принялась за следующую стену. Она поставила какую-то альтернативную рок-группу, о которой аз многогрешный вовеки не слышала; регтайм была беззаботной и очень приятной. Я снова принялась за работу, стоически не обращая внимания на боль в плече и напавшую на меня зевоту.

– Тебе нужно заиметь какими-нибудь картинами.

– Ты совершенно права.

– У меня на флэту кушать большая картина Кандинского. В моей комнате возлюбленная не насчет частностей не в тему. Если хочешь, могу тебе ее отдать.

– Спасибо.

Теперь производство пошла у нее сколько-нибудь спорее. Лили широкими мазками красила стену, скрупулезно обходя окна.

– Я вот после этого подумала… Наверное, нам все же нужно обменяться словом с мамой Уилла. Твоей бабушкой. Как насчет того, дай тебе ей написать?

Лили не ответила. Согнувшись в три погибели, она красила стену поблизости плинтуса. Наконец возлюбленная поднялась и посмотрела на меня:

– А она такая же, как он?

– Такая же, как кто?

– Миссис Трейнор. Она такая же, как мистер Трейнор?

Я спустилась с ящика, на котором стояла, дай тебе было подходяще красить, и вытерла кисточку.

– Она… другая.

– Ты что, хочешь таким образом сказать, что она тупая корова?

– Она вовсе не тупая корова. Она такая… Просто, чтоб пронюхать ее получше, нужно время. Вот и все.

Лили косо покосилась на меня:

– Значит, ты все же хочешь сказать, что она тупая кормилица и я ей правильно не понравлюсь.

– Я совсем другое имела в виду. Просто возлюбленная из тех людей, кто не привык афишировать домашние чувства.

Лили вздохнула и положила кисть:

– Похоже, я единственный засранец на земле, которому посчастливилось вдруг распознать о наличии у него бабушки и дедушки, а после сего обнаружить, что он им обоим не понравился.

Мы удивленно уставились доброжелатель на друга. А потом сполна нечаянно расхохотались.

А затем автор энергично закрыла банку с краской.

– Ну ладно, – сказала я. – Пойдем развлечемся.

– Куда?

– Ты сама говорила, что мне желательно повеселиться. Вот ты и скажешь куда.


Я по очереди вытаскивала из картонной коробки домашние топики, в эту пору перед разлукой Лили не одобрила одинокий из них, а затем позволила ей затащить в похожий на пещеру масса в глухом закоулке в районе Вест-Энда, где вышибалы знали Лили по имени и всем было двадцать в один из дней наплевать, что ей, возможно, еще нет восемнадцати.

– Музыка девяностых. Замшелое ретро, – бодро сказала она, и я постаралась не слишком раздумываться о том, что в ее глазах я, должен быть, старушка рухлядь.

Мы танцевали. Танцевали так, что я забыла обо всем, и пот струился по спине, и волосы повисли слипшимися прядями. Более того, разболевшееся окорок заставило меня усомниться, смогу ли автор будущие времена оклематься за барную стойку. Мы танцевали так, личиной танцевальный вечер составляли ум нашей жизни. Но, боже правый, как это было здорово! Ведь автор этих строк забыла, что такое настоящая потеха существования: призвание спрятаться в звуках музыки, становиться долею толпы, однородной органической массы, колышущейся в такт брит-попа. За несколько жарких темных часов проблемы улетели прочь, как гелиевые шарики, и я забыла обо всем: о жуткой работе, о занудном боссе, о своей неспособности вырабатываться дальше. И я зараз стала особенной. Живой, подвижной, веселой. Я разглядела в толпе Лили, ее глаза были закрыты, волосья разметались по лицу, на котором застыло странное сосредоточенное и одновременно отрешенное выражение, характерное для человека, забывшегося в танце. А когда Лили открыла глазищи и посмотрела торчмя на меня, я увидела у нее в руке бутылку, воочью не с кока-колой, и уже собралась было рассердиться, но неожиданно для себя улыбнулась счастливой, широкой улыбкой, слепо по зрелом размышлении о том, как все же странно, что именно данный запутавшийся ребенок, кто и себя-то дельно не знает, успешно учит меня науке населять полной жизнью.


Вокруг нас бурлил ночной Лондон, невзирая на то который было двуха часа ночи. Ненадолго остановившись, чтоб Лили могла учинить селфи на фоне театра, рекламы китайского фильма «Вздох» и парня, одетого огромным медведем (похоже, она хотела ослабить чуть ли не каждое событие), мы принялись извиваться по людным улицам в поисках ночного автобуса. Мы проходили мимо лавок с кебабом, орущих алкашей, сутенеров и крикливых девиц. Мое бедро несоответственно пульсировало, привязчивый испарина мерзопакостно холодил кожу под влажной одеждой, но я старым порядком чувствовала противоестественный приток энергии, можно представить у меня открылось на втором месте дыхание.

– Бог его знает, как мы днесь доберемся домой, – весело заявила Лили.

И тут меня один человек окликнул:

– Лу!

Я посмотрела от отойди и увидела Сэма, высунувшегося из окна «скорой». И не успела мы помахать ему рукой, как он, проехав после разделительную линию, срыву развернул железо в нашу сторону.

– А куда сие твоя милость направляешься?

– Домой. Если, конечно, нам удастся разыскать автобус.

– Прыгайте в машину. Живей. Я два раза потчевать не буду. Мы уже заканчиваем дежурство. – Сэм покосился на сидевшую вблизи с ним женщину. – Да ладно тебе, Дон! Она наша пациентка. Перелом бедра. Не можем же я убедить ее быть неравнодушным пехом домой.

Лили, не скрывая своего восторга от столь неожиданного поворота событий, посмотрела на меня. А затем задняя проем открылась, и какая-то дама в форме парамедика загнала нас внутрь.

– Сэм, ты доиграешься до того, что нас уволят, – сказала она, жестом пригласив нас разоряться на каталку. – Привет! Я Донна. Ой, а ведь автор тебя помню. Ты та, что…

– …свалилась с крыши дома. Ага.

Лили притянула меня к себе для очередного селфи, на этот присест в «скорой», и я сделала вид, будто бы не заметила округлившихся отверстие Донны.

– И где же ваша сестра были? – крикнул с переднего сиденья Сэм.

– Танцевали, – ответила Лили. – Я все пытаюсь растолковать Луизе, что пора затихший организовывать себя как унылая бабушка перечница. А можно привнести сирену?

– Нельзя. Так куда вас ходили? Вопрос от еще одного старого пердуна. Хотя автор все равно не пойму.

– В «Двадцать два», – сказала Лили. – На Тоттенхэм-Корт-роуд.

– Сэм, это там, куда ни на есть наша сестра выезжали на срочную трахеотомию.

– Я помню. Похоже, вы неплохо провели ночь.

Он поймал мои лицезрение в зеркале заднего вида, и я слегка покраснела. Я даже капелька загордилась тем, что ходила танцевать. Значит, еще не все потеряно. И я могу являться нисколько другим человеком, а не только убогой барменшей из аэропорта, для которой славно принять время – это навернуться с крыши.

– Было здорово, – просияла я, увидев в зеркале, как вокруг его око разбежались веселые морщинки.

Затем возлюбленный посмотрел на экран компьютера на приборной доске:

– Вот черт! У нас спешный приглашение в «Спенсерс».

– Но мы же едем в обратную сторону! – возмутилась Донна. – И почему Ленни бессменно что-то около с нами поступает? Да он нетрудно садист.

– Все остальные аппаратура заняты.

– А что происходит? – поинтересовалась я.

– Срочная усилие подвернулась. Придется вы высадить. Хотя сие отнюдь близ от твоего дома. Ну как, идет?

– «Спенсерс», – горестно вздохнула Донна. – Великолепно. Ну все, держитесь, девочки.

Пронзительно завыла сирена. «Скорая» сорвалась с места и, мигая синим проблесковым маячком, под восторженный визг Лили помчалась вперед.

Чуть ли не каждый уик-энд, сказала нам Донна, рано или поздно пишущий сии строки схватились за поручни, так чтобы охранять равновесие, на станцию скорой помощи поступает требование из «Спенсерса» с просьбой вогнать в порядок тех, кто уже не стоит на ногах ко времени закрытия, или заштопать парней, у которых в дальнейшем шести пинт пива пробуждается первостепенный обычай и начисто сносит крышу.

– Эти юнцы в расцвете сил должны веселиться жизни, а вместо сего они тратят и оный и другой прибавочный фунт, некоторый зарабатывают, на то, воеже уканыкать себя до невменяемого состояния. Каждую чертову неделю.

И уже вследствие мало-мальски минут «скорой» пришлось снять скорость, воеже не задавить пьяную компанию, вылезшую на мостовую. Объявление на закопченных окнах ночного клуба «Спенсерс» гласило: «До 10 вечера для девушек вино бесплатные». Несмотря на веселое улюлюканье и кричащие наряды гостей холостяцких вечеринок и просто гуляющих, климат на запруженных улицах близко питейных заведений была живей не карнавальной, а лихорадочной и взрывоопасной. Я осторожно выглянула в окно.

Сэм открыл заднюю портун и взял свою укладку.

– Оставайтесь в машине! – приказал дьявол и вылез наружу.

К нему подошел полицейский, вещь пробормотал, и они в хорошо руки подошли к сидевшему на краю тротуара парню, из раны на виске у которого что есть мочи хлестала кровь. Сэм присел пизда парнем на корточки, а полицейский тем временем отгонял пьяных зевак, добровольных помощников и воющих девиц с размазанной по щекам тушью. Казалось, примерно парня окружила простонародье важнецки одетых статистов из «Ходячих мертвецов», окровавленных, дубово раскачивавшихся, бормочущих себя под нос и периодически падающих с ног.

– Ненавижу такую работу. – Донна принялась быстро рыться в куче упакованных в пластик медикаментов. – Нет чтобы наделить нам требование к роженице или симпатичной бабулечке с кардиомиопатией. Твою мать! Ну вот, началось.

Сэм только стал пробовать рану пострадавшего, эпизодически какой-то парень, волосья которого были сочно намазаны гелем, а воротник рубашки во всех отношениях пропитался кровью, по непредвиденным обстоятельствам схватил Сэма за плечо:

– Эй! Мне нужно в «скорую»!

Сэм медленно повернулся к пьяному дебоширу, кой при разговоре брызгал слюной и кровью.

– Отвали, приятель. Хорошо? Не мешай ми совершать мою работу!

Но парень, похоже, уже был под приличным градусом и ходов не писал. Он посмотрел на своих дружков, а затем заново накинулся на Сэма, плюясь и рыча:

– Не смей ми говорить, с намерением моя особа отвалил!

Сэм, не обращая на него внимания, продолжил обозрение первого раненого.

– Эй! Эй, ты! Мне надо в больницу! – повторил парень, пихнув Сэма в плечо. – Эй!

Сэм остался находиться на корточках, погрузившись в задумчивость. Затем с расстановкой выпрямился и повернулся, оказавшись с лица к лицу с нарушителем спокойствия.

– Сейчас ваш покорнейший слуга тебе что-нибудь объясню в доступных для тебя выражениях. Ты не сядешь в автомобиль «скорой помощи», понятно? Так что побереги силы, сынок, возвращайся к своим дружкам, приложи лед, а утром сходи к доктору.

– Ты что, будешь меня учить?! Я оплачиваю твою зарплату. И у меня, блин, сломан нос!

Сэм пытался охомутить его взглядом, но парень ни за что не унимался. Он размахнулся и толкнул Сэма в грудь.

– Ой-ей-ей! – охнула Донна.

Из груди Сэма вырвалось глухое рычание.

– Ну ладно. Я тебя предупредил…

– Ты еще будешь меня предупреждать! – уничижительно выплюнул парень. – Будешь меня предупреждать! Да кем твоя милость себя возомнил?!

Донна, выскочив из машины, проворно понеслась к полицейскому. Она что-то прошептала ему на ухо, и тот оглянулся. Выражение лица у Донны было умоляющим. Парень продолжал кричать словно бы резанный и чертыхаться, толкая Сэма в грудь.

– Нет, сначала твоя милость поможешь мне, а уж позднее займешься сим недоноском!

Сэм поправил воротник. Его лицо скептически окаменело.

У меня перехватило дыхание, но тут среди ними встал полицейский. Донна, дергая Сэма за рукав, принялась тихонько подталкивать его к раненому парню на краю тротуара. Полицейский, кое-что неслышно бубня в рацию, нерушимо держал пьяного хулигана за плечо. Внезапно оный повернулся и смачно плюнул Сэму на куртку:

– Да пошел ты!

От неожиданности постоянно на суше и на море замерли. Сэм напрягся во всех отношениях телом.

– Сэм! Сэм! Иди сюда! Помоги мне, пожалуйста. Ты мне нужен. – Донна заново потащила его в сторону парня, сидевшего на краю тротуара. Я бросила зырк на лицо Сэма: его глаза блестели холодным блеском, как два бриллианта. – Ну давай же! Пора отваливать отсюда, – сказала Донна, и они принялись мудрить полумертвого парня в «скорую».


Сэм сосредоточенно вел машину. Мы с Лили втиснулись на переднее сиденье возле с ним. И хотя Донна успела обмыть его куртку, он ни на кого не смотрел, на небритых щеках ходили желваки.

– Могло присутствовать и хуже, – полнокровно заметила Донна. – Тут в прошлом месяце одного мальца вырвало неуклонно ми на голову. Причем маленькое озорно сделало сие нарочно. Он засунул грабки себя в горло и подбежал ко мне с тылу лишь потому, что я сказала, что я ему не чертово тачанка и не собираюсь вести его домой. – Она поднялась и потянулась за энергетическим напитком, какой держала под рукой. – Просто напрасная затрата сил. Как только подумаешь, что мы могли бы содеять где бы того, с целью подчищать экскременты за мелким пакостником… – Она сделала великий хлебок и посмотрела на парня, лежавшего в полубессознательном состоянии на носилках. – Нет, я просто отказываюсь понимать. И что всего лишь творится у них в голове.

– Не слишком много, – буркнул Сэм.

– Угу. А вот сего приятеля следует иметь на коротком поводке. – Донна потрепала Сэма по руке. – В прошлом году симпатия сделано получил одно предупреждение.

Сэм смущенно покосился на меня:

– Мы тогда должны были поворотить девушку на Коммершиал-стрит. Лицо – сплошное кровавое месиво. Бытовуха. А когда мы поуже грузил девицу на каталку, ее парень выскочил из паба и снова набросился на нее с кулаками. Вот я и не сдержался.

– Ты что, ему врезал?

– Причем не один раз, – фыркнула Донна.

– Дон, видела бы ты, в каком состоянии была та девица.

– В любом случае ему значительнее не стоит нарываться на неприятности. А иначе его выгонят со службы.

– Спасибо, – сказала я, рано или поздно нас с Лили выпустили из машины. – За то, что подбросил.

– Не мог же пишущий эти строки покинуть вам одних в этом дурдоме на открытом воздухе.

Наши принципы на секунду встретились. Но затем Донна бегло закрыла дверь, и они поспешили разнести в больницу собственный потертый предприимчивый груз.

– Он на тебя приметно запал, – заметила Лили, когда-когда «скорая» скрылась из виду.

Надо же, а я и забыла, что она тут. Вздохнув, я полезла в карман за ключами.

– Он бабник.

– Ну и что? Положить на это с прибором, – заявила Лили, нет-нет да и мы открыла дверь. – Я хочу сказать, если бы автор была экой старой. И отчаявшейся. Как ты.

– Лили, я не уверена, что готова к серьезным отношениям.

Она шла сзади меня, и поэтому я, конечно, не могла нуль утверждать, но что-то ми подсказывало: непостоянно ты да я поднимались по лестнице, эта несносная девчонка строила ми рожи.

Глава 12

Я написала обращение Трейнор. Я не стала склонять о Лили, сообщив только, что я вернулась из путешествия и через пару недель буду с другом в ее краях и хотела бы, неравно можно, ее поприветствовать. Я отправила весточка срочной почтой и, бросив его в почтовый ящик, нечаянно почувствовала странное волнение.

Папа сообщил ми по телефону, что она покинула Гранта-хаус вмале потом смерти Уилла, и добавил, что все служащие в замке были убийственно удивлены, но я мгновенно вспомнила, как выследила мистера Трейнора с Деллой, и у меня, естественно, возникли кой-какие сомнения по поводу искренности удивления сих самых служащих. В маленьком городишке поберечь кое-что в секрете по определению невозможно.

– Она очень серьёзно перенесла историю с сыном, – сказал папа. – И как только возлюбленная уехала, эта рыжеволосая тут же взяла быка за рога. Хваткая дамочка, что есть, то есть. Ну что со временем говорить, атомный мужик, еще не лысый, большенный дом – словом, ясно, что такой продолжительно безраздельно не останется. Кстати, Лу, ты не могла бы потрепаться со своей мамой по поводу ее подмышек? А то ей быстро придется косы заплетать, буде симпатия их перед разлукой не побреет.

Я постоянно думала о миссис Трейнор, тяжко гадая, как она отнесется к появлению Лили. Что ж, я прекрасно помнила речение радости и недоверия на лице мистера Трейнора во время их встречи. Интересно, а эта новое взять где-то поможет подлечить ее душевные раны? Иногда, глядя, как Лили смеется во время телевизионной передачи или задумчиво смотрит в окно, я настолько удобоваримо видела в чертах ее лица согласие с Уиллом – такой же как на ладони изображенный носище и такие же приблизительно славянские скулы, – что мне становилось бедственно дышать. (В такие минуты Лили во всякое время говорила: «Перестань этак глупо таращиться, Луиза. Ты меня бесишь».)

Лили переехала ко мне на две недели. Таня Хотон-Миллер позвонила сказать, что они всей семьей отправляются в отпуск в Тоскану, но Лили с ними кататься не хочет.

– Честно говоря, учитывая ее поведение, это даже к лучшему. Она меня утомляет.

На что ваш покорный слуга правомерно заметила, что поскольку Лили у себя приземленно не бывает, а Таня поменяла замки на входной двери, то Лили прямо предметно не может никого нет утомлять, если, конечно, она не барабанит в окно, сопровождая сие горестными причитаниями. Ответом ми было короткое молчание.

– Когда у вас появятся собственные дети, – напоследях измученно обронила Таня, – вы, взяться может, поймете, что я имею в виду.

Господи, от века до века сей богатый в рукаве у всех родителей! И где ужак ми понять?!

Таня предложила ми деньги, воеже восполнить протори на содержание Лили, в эту пору их не будет. Но я презрительно отказалась, хотя, по правде говоря, сущность Лили обошлось ми значительно дороже, чем я рассчитывала. Лили, как оказалось, не желала быть довольным фасолью на тосте или сэндвичами с сыром. Она просила принести ей денег и возвращалась с домашним хлебом, экзотическими фруктами, греческим йогуртом, экологично чистым цыпленком – одним словом, с основными продуктами питания среднего класса. И я непроизвольно вспоминала Танин хижина и то, как Лили стояла поблизости огромного холодильника и бездумно закидывала в рот кусочки свежего ананаса.

– Кстати, – сказала я, – а кто такого типа Мартин?

В разговоре вновь повисла короткая пауза.

– Мартин – мой бывший друг. Лили настаивает на том, воеже с ним увидеться, сказочно зная, что мне сие неприятно.

– А можно ми штукенция его телефона? Чтобы знать, где она. На всякий пожарный, в эту пору вам не будет.

– Номер телефона Мартина? А мне-то возлюбленный зачем?! – взвизгнула Таня, и телефон отключился.


Со времени моей встречи с Лили как бы неосязаемо изменилось. И не то воеже мы свыклась с постоянным подростковым бедламом в своей приземленно несущественный квартире, и все же автор этих строк стала достигать блаженство от присутствия в своей жизни Лили. Приятно было лакомиться не в одиночестве, а в компании, находиться с ней рядом на диване на пороге телевизором, обмениваясь репликами по поводу происходящего на экране, и с непроницаемым анфас познавать ее стряпню. «Ну и откуда ми было знать, что для картофельного салата нужен вареный картофель? Господи боженька мой, это же без труда салат!»

На работе автор этих строк прислушивалась, как папаши, отправляясь в деловую поездку, желали своим отпрыскам спокойной ночи: «Не расстраивай мамочку, Люк… Да неужели?.. Нет, правда? Какой смышленый мальчик!» За этим неуклонно следовала смущенная улыбка, в отдельных случаях они понимали, что нам весь слышно, а потом разговор шипящим негромкий по телефону с аргументами в свою защиту: «Нет, я тогда ни в лепту не обещал напасть его позднее школы. Нет, я был ужас занят в Барселоне… Да, был… Нет, ты просто не слушала».

В моей голове не укладывалось, как можно было вручить кому-то жизнь, страстно сего ребенка, ревновать о нем, а когда ему исполнилось шестнадцать лет, заявить, якобы твоя милость до безумия утомлен, а потом поменять замки, воеже не пускать его в дом. Ведь шестнадцать лет – это детский возраст, так? Несмотря на все попытки Лили из себя взрослой, я видела, что она сызнова имеющийся ребенок. Это чувствовалось по тому, как она совсем нечего делать возбуждалась и приходила в восторг. По тому, как она сплошь и рядом дулась, корчила рожи накануне зеркалом в ванной и мгновенно засыпала невинным сном.

Я вспоминала свою сестру с ее чистой любовью к Тому. Вспоминала своих родителей, денно и нощно готовых посодействовать нас с Триной и протянуть руку помощи, хотя бы автор сих строк давным-давно вышли из детского возраста. И в такие моменты автор этих строк как никогда тяжко жалела о том, что в жизни Лили не было Уилла и что его пропал в моей жизни. Уилл, ты должен был состоять после этого , не проронив ни слова укоряла я его. На этом месте повинен был оказываться твоя милость .


Я взяла себя уходящий день, что, по мнению Ричарда, было грубым нарушением дисциплины. («Вы вернулись на работу лишь пятерка недель назад. Я просто ума не приложу, с какой сие стати ваша сестра собираетесь паки исчезнуть».) Я улыбнулась и, как хорошая ирландская девушка, поблагодарила Ричарда низким реверансом, а затем отправилась домой, где застала Лили за покраской стены в гостевой комнате в ярко-зеленый цвет.

– Ты вроде говорила, что хотела изготовить стены поярче, – увидев, что я стою с отвисшей челюстью, бросила Лили. – Я сама заплатила за краску.

– Ладно. – Я сняла накладка и расшнуровала туфли. – Только постарайся, пожалуйста, до вечера закончить. Потому который ваш покорнейший слуга взяла на завтра отгул, – переодевшись в джинсы, добавила я. – Я собираюсь обнаружить тебе кое-какие вещи, которые любил твой папа.

Она застыла, ярко-зеленая колер капала с кисточки на ковер.

– Какие такие вещи?

– Сама увидишь.


Мы ехали весь сутки под саундтрек музыкальной подборки из айпода Лили, в результате что-что душераздирающие траурные молитва о любви и разлуке уж чрез постой сменялись бьющим по ушам яростным гимном ненависти к человечеству. Я же оттачивала умение приглядывать за дорогой, не обращая внимания на шум, а сидевшая рядышком Лили заседатель в такт музыке, эпоха от времени выбивая по приборной доске барабанную дробь. Хорошо, подумала я, что она получает приятность от поездки. Но вот что-нибудь совсем непонятно, так это для чего человеку двум барабанные перепонки.

Мы начали со Стортфолда, я показала Лили места, где мы с Уиллом в большинстве случаев делали остановку, в надежде перекусить, места для пикника в полях за городом, его любимые скамейки поблизости замка, и Лили из вежливости старалась не демонстрировать, как ей скучно. Хотя справедливости про нужно заметить, что очень тяжко выказывать пылкость от созерцания бесконечных полей. Поэтому ваш покорнейший слуга попросту рассказала ей, что, когда-когда ты да я только лишь познакомились, Уилла ни за какие коврижки было не вытащить из дому и как путем различных уловок, дай тебе превзойти его упрямство, я начала понемножку извлекать его на улицу.

– Ты должна понять, что твой батя ненавидел подчиняться от других, посему все эквивалентно кто добыча на улицу симпатия переносил как собака болезненно, потому как его мучила аж не сама подвластность от своих помощников, а скорее то, что это видят другие.

– Даже разве сие была ты.

– Даже если бы сие была я.

Она на секунду задумалась.

– Мне это равно как было бы неприятно. Я, например, промолчать не могу, когда-когда меня видят с мокрой головой.

Мы посетили художественную галерею, где Уилл учил меня предпочитать «хорошее» современное поэзия от «плохого» (чего автор приблизительно и не научилась делать), но практически целое картины на стене вызывали у Лили чуть кислую гримасу. Мы заглянули в винную лавку, где Уилл в свое период заставил меня попытаться неодинаковые сорта первопричина («Нет, Лили, пока я не будем дегустировать вина»), а затем отправились в тату-салон, где он в старину уговорил меня содеять татуировку. Лили попросила у меня денег в долг, чтоб произвести себя наколка (я насилу-насилу не разрыдалась от облегчения, когда-никогда искусник сказал, что никаких татуировок для лиц помоложе восемнадцати лет), а потом уговорила меня выказать мою наколку в виде маленькой пчелки. Это был единолично из тех редких случаев, от случая к случаю ми посчастливилось выработать на нее впечатление. Она громко расхохоталась, узнав, какую татуировку выбрал для себя Уилл: слова «Употребить до 19 марта 0007 года», выколотые на груди.

– У тебя правильно такое же мерзкое вчувствование юмора, – заявила моя особа Лили, тем самым воочью доставив ей удовольствие.

И в этот пора владетель салона, услышав отечественный разговор, заметил, что у него снедать фото пирушка татуировки.

– Я храню фотокарточка всех сделанных мной тату, – сказал он, улыбнувшись из-под висячих напомаженных усов. – Люблю принуждать их учет. Только напомните ми точную дату.

Мы молча смотрели, как он перелистывает ламинированный скоросшиватель. И вот оно, фотка за июль, почти не неуд возраст назад, заметный горизонтальная проекция черно-белой надписи, исправно наколотой на золотистую кожу Уилла. Я стояла, уставившись на снимок, и от нахлынувших воспоминаний у меня на секунду перехватило дыхание. Этот до боли осведомленный крошечный черно-белый прямоугольник; я мыла его мягкой тряпочкой, сушила, мазала кремом, прижималась к нему лицом. Я протянула было руку, но Лили меня опередила, ее пальцы с обгрызенными ногтями чувствительно погладили фото.

– Думаю, я тоже такую сделаю, – сказала она. – Типа этой. Когда подрасту.

– А как он поживает? – услышали наш брат баритон хозяина салона, и дружно обернулись. Он сидел на своем рабочем кресле и задумчиво потирал покрытое цветными наколками предплечье. – Я его помню. Квадраплегики нас редко когда посещают. Он парень с характером, да?

Внезапно у меня сгусток встал в горле.

– Он умер, – бесстрашно сказала Лили. – Мой папа. Он умер.

– Прости, дорогуша, – поморщился артист тату. – Я не знал.

– А можно ми брать сие себе? – Лили принялась тягать фотография из пластикового кармана.

– Конечно, – торопко ответил он. – Если хочешь, бери. Да ладно, получи непосредственно в пластике. На случай, неравно пойдет дождь.

– Спасибо, – кивнула Лили, бережно засовывая копия под мышку.

Хозяин пока что в один из дней пробормотал приманка извинения, и мы вышли из салона.


Мы сели перекусить – впервой за весь день – в местном кафе, и я, чувствуя, как постепенно улетучивается приподнятое настроение, начатки говорить. Я рассказала Лили все, что знала, о романтических отношениях Уилла, о его успешной карьере, о том, что он был из тех людей, награждение которых было не так-то несомненно заслужить, ну разве ась? изготовить что-то из ряда пошел вон отсюда выходящее или рассмешить его дурацкой шуткой. Рассказала, каким симпатия был, от случая к случаю я встретились, и как сильно некто после изменился, став малость ласковее и научившись веселиться мелочам жизни, в частности потенциал распространить меня на смех.

– Например, за то, что я опасалась пытаться непривычную еду. У моей мамы нет перевода нормальный подборка из десяти блюд, которые возлюбленная по очереди готовит в течение последних двадцати пяти лет. И ни в одно из них не входит квиноа. Или лемонграсс. Или гуакамоле. А твой папаня всё-таки сие любил.

– И ты в настоящий момент тоже?

– Ну, на самом деле моя особа каждые пару месяцев пробую гуакамоле. Скорее, в память о нем.

– А тебе что, не нравится?

– Да нет, на вкус вроде бы ничего. Но уж искры с глаз посыпались есть преимущество на на зеленые сопли.

Я рассказала Лили о последней подружке Уилла, о том, как мы феерически испортили ее венчальный танец, от случая к случаю автор уселась Уиллу на колени и он начал кружить на своей моторизированной инвалидной коляске по танцполу, а она подавилась своим напитком, да так, что тот полился у нее посредством нос.

– Серьезно? Ее свадьбу?

И вот в душном зале маленького стоячка автор этих строк постаралась призвать предумышленно для Лили сердце ее отца, и, возможно, потому, что мы были вдали от дома, со всеми сложностями нашей совместной жизни, или потому, что ее старики находились неотложно на континенте, или потому, что впервые в жизни неизвестный рассказывал ей забавные и милые истории об ее отце, но Лили чуточку пришла в себя и начала улыбаться, задавать вопросы и радостно кивать, что находила в моих ответах доказательство отчего-то такого, о чем симпатия и сама догадывалась. Да, да, мертвяк некто был особенно таким. Да, возможно, я и сама в свою очередь такая.

Мы с ней проговорили чуть ли не до полудня, не обращая внимания на остывший чифирь на столе и настойчивые предложения усталой официантки снять со стола остатки тостов, которые автор сих строк заказали двоечка часа назад, и я одновременно поняла, что впервые за все сезон могу помин что до ком Уилла без щемящего чувства в сердце.

– А как насчет тебя?

– Ты о чем? – Я положила концевой кусочек в рот и покосилась на уже готовую рассердиться официантку.

– Что случилось с тобой позднее папиной смерти? Я хочу сказать, похоже, ты гораздо в большинстве случаев успела сделать, если была с ним, невзирая на его инвалидное кресло, чем сейчас, без него.

Я едва не подавилась куском питание и судорожно попыталась проглотить его.

– Я, естественно, кое-что делаю. И сейчас ахти хоть занята. Я имею в виду на работе. Ведь в некоторых случаях работаешь посменно, изрядно нелегко как например в некоторой степени планировать. – (Лили недоверчиво подняла брови, но ничего не сказала.) – И у меня так же болит бедро. Я еще не готова начать альпинизмом. – (Лили как черепаха помешивала остывший чай.) – И вообще, моя жизнь полна событий. Ведь убавление с крыши вряд ли не возбраняется обозвать обычным делом. И впечатлений нехрена на год вперед!

– Неужели твоя милость считаешь, что падать с крыши – это занятие?

На минуту наш брат обе притихли. Я сделала мудрый вдох, пытаясь удержать лязг в ушах. Появившаяся официантка с видом победительницы убрала со стола пустые тарелки и поспешно отнесла на кухню.

– Эй! – нарушила автор этих строк тишину. – А я рассказывала тебе, как возила твоего папу на скачки?


Моя машина сломалась, в некоторых случаях да мы с тобой успели минуть сороковничек миль по автостраде в сторону Лондона. Ни раньше ни позже. Лили, как ни странно, сохраняла олимпийское спокойствие. На самом деле ей хоть было интересно.

– Со мной пока что ни разу такого не случалось, чтоб машина, в которой автор ехала, ломалась. Даже не подозревала, что сейчас такое снова бывает.

А когда затем ее заявления у меня отвисла жвало (мой папа, например, систематично умолял близкий дряхлый минивэн, обещая ему бензин лучшего качества, регулярную проверку давления в колесах и вообще вечную любовь, привезти его без проблем домой), Лили сообщила мне, что ее черепа произвольный годочек меняли домашние «мерседесы». Правда, в основном потому, добавила она, что через дюжина месяцев авто могла обрести рыночный вид, так как срыву возрастал ординар угрозы со стороны ее сводных братьев в полном смысле слова наделать кожаный салон.

Мы грустно сидели в ожидании эвакуатора, чувствуя, как содрогается моя фунфырик машинка, в некоторых случаях мимо проезжает безнадежный грузовик. Решив наконец, что в целях безопасности нам вернее выкарабкаться из машины, мы вскарабкались на дорожную терриконик и, присевши рядышком на траве, стали смотреть, как полуденное солнцепек понемножку исчезает за эстакадой автодороги.

– А кто ёбаный Мартин? – спросила я, когда-когда да мы с тобой исчерпали безвыездно связанные с аварией темы для разговоров.

Лили забывчиво рвала траву возле с собой.

– Мартин Стил? Это мужчина, тот или другой меня вырастил.

– А я думала, это был Фрэнсис.

– Нет. Урод нарисовался у нас, если ми сделано было семь.

– Знаешь, Лили, ты это брось. Кончай его в такой мере называть.

Она посмотрела на меня исподлобья:

– Ладно. Ты, наверное, права. – Лили улеглась на траву и сказала со сладкой улыбкой: – Пожалуй, я буду приглашать его Хренососом.

– Тогда стрела-змея выгодно отличается зови Уродом. А как так вышло, что ты его до сих пор навещаешь?

– Мартина? Он единственный папа, которого я действительно помню. Мама плут с ним, при случае пишущий эти строки была маленькой. Он музыкант. Очень креативный. Он читал сказки и сочинял обо мне песни и вообще. Я просто… – вводные положения Лили и замолчала.

– А что приключилось в среде ним и твоей мамой?

Лили, порывшись в сумке, достала сигареты и закурила. Затянулась и, выставив прежде всего челюсть, выдохнула длинную струйку дыма.

– Однажды мы пришла со школы, меня в этом случае пока что привела жившая у нас девушка-иностранка, а мама объявила, что Мартин ушел. Она сказала, они решили, что им паче расстаться, так как они перестали ладить. – Лили сделала очередную затяжку. – Он вроде бы не был заинтересован в ее личностном росте или не разделял ее ви́дения будущего. В общем, частушки собачья! Думаю, она просто еще встретила Фрэнсиса и поняла, что Мартин отроду не сможет вручить ей того, а возлюбленная хочет.

– А именно?

– Денег. И большой дом. И возможность единый праздник промышлять шопингом, перемывать косточки с подругами, вычищать домашние чакры, ну и так далее. Фрэнсис зарабатывает все состояние, занимаясь какими-то вещами как частный финансист в своем частном банке совместно с другими частными банкирами. – Она повернулась и внимательно на меня посмотрела. – Так что какое-то сезон Мартин, в сущности, был моим отцом… В общем… моя персона звала его папочкой дословно до того дня, как он от нас уехал. Он водил меня в детский сквер и начальную школу, ну и все остальное. А потом возлюбленная решает, что он ей надоел, и вот моя персона прихожу домой, а он токмо что… ушел. Дом ведь ее, вот он и ушел. И все дела. И мне запретили с ним видеться и даже бросать о нем, вследствие этого что такое? автор всего-навсего бережу старые раны и вообще целое усложняю. Ведь она, само собой, адски страдает и находится на грани нервного срыва. – Здесь Лили ужас эвентуально изобразила интонации Таниного голоса. – А когда автор ранее по сути дела на нее разозлилась, она заявила, что ни к чему приближенно переживать, так как он даже если не мой папа. Да уж, самый благополучный образ вооружить меня в известность. – (Я с изумлением уставилась на нее.) – А потом в нашем доме тут же объявился Фрэнсис, ну и пошло-поехало. Огроменные букеты цветов и так называемый домашний успокоение в роскошном отеле для родителей с детьми, где, доколь они милуются, меня как третьего лишнего отсылают с нянями на детскую площадку. А потом, полдюжины месяцев спустя, она приводит меня в «Пиццу-экспресс». Я думаю, она хочет меня порадовать и, возможно, Мартюня возвращается, но она заявляет, что они с Фрэнсисом собираются пожениться, что это чудесно, что он горазд ми чудесным отцом и что моя персона должна его весть любить. – Лили пустила в воздух кольцо дыма и принялась смотреть, как оно увеличивается, расплывается и исчезает.

– Но ты не смогла его полюбить.

– Я его возненавидела. – Лили мрачно покосилась на меня. – Ведь ажно ребенку понятно, при случае кто-либо его лишь всего лишь терпит. Я ему в жизни не не была нужна. Только моя мама. Я даже вроде могу сие понять: кому лов копаться с чужими детьми? Так что, при случае у нее родились близнецы, она отослала меня в пансион. Бац! Всем спасибо. Все свободны.

Глаза Лили наполнились слезами. Мне хотелось возьми хоть ее за руку, но она сидела, обняв коленки и образовав таким образом около себя кое-какой барьер. Несколько минут ты да я молчаливо смотрели на автостраду, где, по мере того как солнце клонилось к горизонту, а облака окрашивались сказочным розовым цветом, полчище транспорта становился целое интенсивнее.

– Знаешь, а я тем никак не менее его нашла. – (Я удивленно повернулась к Лили.) – Мартина. Когда ми было сейчас одиннадцать. Я услышала, как одна из нянек говорила прочий няне, что моей последней няне запретили рассказывать мне, что он звонил и наводил справки. Поэтому пишущий эти строки сказала ей, что она должна информировать ми его адрес, а иначе пишущий эти строки пожалуюсь маме, что она ворует. И я отправилась неуклонно к нему. Оказалось, что он жил слово в слово в пятнадцати минутах ходьбы от нас. Пайкрофт-роуд. Знаешь такую улицу?

Я покачала головой:

– А он был рад… тебя видеть?

Она помедлила с ответом.

– Не то слово. Просто счастлив. На самом деле некто крохотку не плакал. Сказал, что ужасно по мне скучал, что ему было плохо без меня и я могу приходить, эпизодически захочу. Но он сделано успел объединиться с кем-то еще, и у них родился ребенок. А когда твоя милость появляешься в доме, где есть малолетка и вообще своя собственная нормальная семья, то начинаешь понимать, что ты свыше не часть этой семьи. Словно тебя использовали и выкинули за ненадобностью.

– Уверена, пустое место хоть не думал…

– Ну ладно. В любом случае моя персона сказала ему, что он куда родимый и вообще, но я достижимо не могу с ним видеться. Это будет присмотреть странно. И знаешь, я типа сказала ему: «Я ведь тебе не родная дочь», а он все равно ми названивает. Глупость какая-то. – Лили без удержу помотала головой, и я не нашлась аюшки? ответить. Мы еще каплю помолчали, а потом она, подняв бельма к небу, врасплох спросила: – А знаешь, что бесит меня вяще всего? – (Я ждала.) – Когда возлюбленная вышла замуж, то поменяла мою фамилию. Мою собственную фамилию, и никто пусть даже не потрудился запросить меня, хочу моя особа сего или нет. – Ее голос кажется надломился. – Я ведь даже если не хотела оказываться Хотон-Миллер.

– Господи, Лили!

Она яростно потерла ряшка ладонью, что стыдилась своих слез. Затянулась сигаретой, затушила чинарик о траву и шумно потянула носом.

– И я гляди что-нибудь тебе скажу. Последнее момент матерь и Хреносос безостановочно лаются. И я нисколечко не удивлюсь, разве они разойдутся. А если сие случится, нам наверняка придется пересечь в новый дом, переменить фамилию, и никто ей инда словечка не посмеет сказать, благодаря чего что-то симпатия страдает и ей необходимо экспансивно формироваться ужотко , ну и прочая хрень. А через неудовлетворительно годы появится разный Урод и мои братцы получат фамилию Хотон-Миллер-Брансон, или Озимандиас, или Тудлпип, или как там еще. – Лили истерически расхохоталась. – К счастью, к этому времени автор этих строк ранее буду далеко. Что, правильнее всего, она вряд ли заметит.

– Неужели твоя милость в самом деле думаешь, что ей на тебя совершенно наплевать?

Лили резким движением повернула голову в мою сторону, и взгляд, которым возлюбленная наградила меня, был не по возрасту умудренным и каким-то душераздирающим.

– Думаю, она меня любит. Но себя возлюбленная любит больше. Ведь другим образом неужто могла бы возлюбленная в такой мере со мной поступать?

Глава 13

А на следующий табель у мистера Трейнора родился ребенок. Мой телефон зазвонил в 6:30 утра, и какое-то ужасное морг автор думала, что случилось вещь страшное. Но это был мистер Трейнор, задыхающийся и взволнованный. Счастливым, дрожащим от слез голосом, характерным для всех новоиспеченных папаш, он сообщил ми важную новость:

– Это девочка! Восемь фунтов и одна унция! Абсолютно здоровенькая!

Он сказал мне, что она куда красивая, решительно как Уилл в младенчестве, что я всенепременно должна прифигачиться поглядеть на нее, а затем попросил разбудить Лили, что я и сделала. Я смотрела, как Лили, заспанная и молчаливая, слушает радостное весть о том, что у нее… э-э-э… (у него ушло не меньше минуты, чтоб сформулировать)… в настоящий момент поглощать пока что одна тетя!

– Ладно, – в конечном счете пробормотала Лили и, еще немного подержав трубку у уха, добавила: – Угу… Конечно.

Она закончила беседа и передала ми телефон. Наши тараньки встретились, но она всего только одернула измятую футболку и отправилась спать, компактно закрыв за собой дверь.


Группа медицинских страховых агентов ранее была под таким хорошим градусом, что, по моим прикидкам, сделанным в 10:45, если бы они выпьют до этих пор по одной, то их пунктуально не пустят на борт самолета. Я как раз невообразимо соображала, стоит ли им об этом говорить, когда-никогда увидела в дверях знакомую светоотражающую куртку.

– Здесь, репутация богу, медицинская содействие никому не требуется. – Я медленно подошла к нему. – По крайней мере, пока.

– Никак не могу наглядеться на твой прикид. Сам удивляюсь почему. – Сэм залез на табурет и положил локти на стойку. – А твой парик… ахти занятный.

Я поправила юбку из люрекса:

– Я вырабатываю статическое электричество. Это мое тайное оружие. Кофе хочешь?

– Спасибо. Но мне возбраняется дополнительно засиживаться. – Проверив рацию, он сунул ее вспять в карман куртки.

Я сделала ему «американо», стараясь не показывать, как рада его видеть.

– А откуда твоя милость узнал, где я работаю?

– У нас был требование к выходу выпуск четырнадцать. Подозрение на сердечный приступ. Джейк говорил мне, что ты работаешь в аэропорту, да и вообще, установить твое местонахождение оказалось не так ужак сложно… – Он огляделся по сторонам. Страховые агенты на минуту умолкли. Насколько моя особа успела заметить, Сэм был из той породы мужиков, при виде которых некоторые люди мужской элемент вмиг становятся тише. – Донна решила поглядеть в дьюти-фри. На предмет сумочек.

– Полагаю, ты уже успел вышарить пациента?

Сэм посмотрел на меня в упор:

– Нет. Сперва попью кофейку, а уж впоследствии буду умолять указаний насчет выхода выпуск четырнадцать.

– Смешно. И как, тебе посчастливилось уберечь этому пассажиру жизнь?

– Я дал ей анопирин и объяснил, что пить цифра двойных эспрессо до десяти утра не самая удачная идея. Я польщен, что моя действие к тому идет тебе подобный волнующей.

Тут я не выдержала и рассмеялась. А потом поставила накануне Сэмом кофе. Он с явным удовольствием есть большущий глоток.

– Что ж… Я вот шелковица подумал… Ты как, готова к очередному ненастоящему свиданию в ближайшее время?

– Со «скорой» или без нее?

– Определенно без.

– А мы сможем обговорить проблему трудных подростков?

– Мы сможем обсудить все, что пожелаешь.

Я опустила глаза, сверх ожидания поймав себя на том, что непроизвольно тереблю завиток своих грива из нейлонового волокна. Нет, это ж надо! Накручивать на палец волосы, забыв, что это парик! Я поспешно опустила руку.

– Повторяю пока что раз. Обсудим все, что захочешь.

– А что ты… предлагаешь?

Он так бесконечно молчал, что я покраснела.

– Может, обед? У меня? Сегодня вечером? Обещаю, когда пойдет дождь, я не буду исторгать тебя находиться в столовой.

– Я согласна.

– Ну, тогда заеду за тобой в семь тридцать.

Не успел Сэм прикончить кофе, как в зале появился Ричард. Он посмотрел на Сэма, после на меня. Я стояла, облокотившись на барную стойку, так что нас с Сэмом разделяло просто-напросто серия дюймов.

– Какие-то проблемы? – поинтересовался Ричард.

– Никаких проблем. – Сэм встал, и я, к своему удивлению, обнаружила, что он на целую голову ранее Ричарда.

На лице Ричарда отразилась целая звукоряд чувств, и я без труда прочла всегда его мысли. Что здесь делает парамедик? Почему Лиза бездельничает? Я бы с удовольствием устроил Луизе хорошую выволочку, но этот подросток через силу большой, и я не совсем понимаю, что здесь происходит, и вообще, я его чуть побаиваюсь. Это было до того забавно, что я кое-как не рассмеялась.

– Итак. Сегодня вечером. – Сэм кивнул ми и поднялся по поводу стойки. – Только не вздумай совлекать парик. Мне нравится, что ты такая огненная.

Вотан из пьяной компании, красномордый и очень самодовольный, откинулся на спинку стула, так что его рубашка, обтянув колоссальный живот, дело пахнет керосином затрещала по швам.

– А что, может об эту пору прочтешь нам лекцию о допустимой норме алкоголя?

– Ну что вы! Не отказывайте себя ни в чем, джентльмены, – отсалютовал ему Сэм. – Встретимся от год-два.

Я смотрела, как он вышел в зал отправлений, где у газетного киоска его ранее ждала Донна. Повернувшись в фас к бару, я заметила, что Ричард напряженно наблюдает за мной.

– Хочу превратить твое внимание, Луиза, я не одобряю, что ты в рабочее времена занимаешься своей личной жизнью, – заявил он.

– Отлично. Обязательно передам ему, в надежде в следующий присест не приезжал на вызов по поводу сердечного приступа у выхода часть четырнадцать.

У Ричарда окаменела челюсть.

– И кстати, он что-то со временем говорил по поводу парика. Типа дабы ваша милость попозже его не снимали. Этот парик – имущество корпорации «Тематические бары „Шемрок и кловер“». Вы не имеете карт-бланш ходить его в свободное от работы время.

Это было ранее сверх моих сил. Я громко расхохоталась:

– Да неужели?

У Ричарда хватило совести хоть сколько-нибудь покраснеть.

– Такова стратегия компании. Парик будто бы униформой.

– Черт возьми! Похоже, в будущем придется разбирать накладка ирландской танцовщицы за собственные деньги. Эй, Ричард! – окликнула я его, нет-нет да и возлюбленный был ранее в дверях кабинета. – Вы, случайно, не в курсе, а я смогу надергать за него ясачный вычет?


Я вернулась домой, но Лили не застала. Единственными свидетельствами ее пребывания были выброшенная спортплощадка из-под хлопьев и кучка поместья непонятной этиологии на полу в коридоре. Я попробовала позвенеть ей и, не получив ответа, задумалась о том, как найти среднее среди сверхзаботливыми родителями, нормальными родителями и Таней Хотон-Миллер. Но затем, выбросив сие из головы, я пошла в душ, с тем подготовиться к свиданию, которое категорично не могло значиться настоящим свиданием.


Шел дождь, небосклон разверзлись немного погодя позже того, как мы приехали на поле Сэма, и пока наш брат бежали от мотоцикла в его вагон, то успели чуть ли не до нитки промокнуть. С меня долго капала вода, да и вообще было неприютно в мокрых носках.

– Стой здесь, – распорядился Сэм, рукой стряхивая воду с волос. – Ты не можешь трудиться в мокрой одежде.

– Похоже на начало беда плохого порнофильма, – заметила я.

Сэм, застыв, посмотрел на меня, и я поняла, что ляпнула лишнее. Тогда автор этих строк попыталась улыбнуться, но вместо улыбки получилась жалкая гримаса.

– Ладно, – тусклым голосом бросил Сэм.

Он исчез в недрах вагона и через постой вернулся со свитером и чем-то чаятельно штанов для бега.

– Это штаны Джейка. Свежевыстиранные. Хотя, может, и недостаточно порнографические. Если захочешь переодеться, моя спальня пошел вон отсюда там, а ванная за соседней дверью. Смотри, как тебе удобнее.

Я прошла в его спальню и закрыла за собой дверь. Дождь стойко барабанил по крыше вагона и заливал мутными потоками окна. Я собралась было задернуть занавески, но потом вспомнила, что, не считая нахохлившихся, мокрых кур во дворе, меня шелковица шишка на ровном месте не увидит. Я стащила мокрые джинсики и футболку и вытерлась полотенцем, которое Сэм осмотрительно дал ми купно с одеждой. А затем постучала по стеклу, решив погонять, истина без особого успеха, кур во дворе, что, как я в дальнейшем сообразила, было, скорее, в духе Лили. Тогда мы поднесла утиральник к лицу, втянув носом воздух, и виновато оглянулась, можно представить человек, всего лишь что-то нюхнувший кокаина. Полотенце было подобно как выстиранным, и тем не менее от него исходил еле-еле ухватываемый букет мужского тела. После смерти Уилла моя персона ранее успела забыть, что такое благоухание мужчины. Почувствовав, что мне не по себе, я поспешно отложила полотенце.

Двуспальная траходром занимала по существу совершенно окно комнаты. Узкий посудный термошкаф служил гардеробом. В углу педантично стояли двум испарения рабочих ботинок. На прикроватной тумбочке лежала открытая книга, недалеко виднелась харя Сэма и какой-то блондинки с волосами, кое-как стянутыми узлом. Она обнимала его за плечи и улыбалась в объектив. Не супермодель, конечно, но в ее улыбке было вещь интригующе неотразимое. Она явно принадлежала к числу тех женщин, кто часто и охотно смеялся. И вообще, она была, даже если позволено эдак выразиться, женским вариантом Джейка. Мне вдруг стало быть его еще как жалко, и я поспешила отвернуться, дабы не впасть в меланхолию. Иногда ми казалось, что нас всех затянула бочаг горя, но мы отказываемся рассказывать остальным, что идем на дно. Интересно, ну? Сэм отказывается болтать о потере любимого человека по той же причине, что и я? Поскольку не успеешь твоя милость выявить оный ящичек Пандоры, как твоя меланхолия легким облачком вырвется наружу, омрачив разговор.

Тогда автор сделала капитальный инспирация и попыталась собраться.

– Просто постарайся здорово прочертить вечер, – повторила ваш покорный слуга назидание своей группы психологической поддержки.

Позволь себя взять порядком секунд счастья .

Я вытерла разводы туши под глазами и собралась было причесаться, но, посмотрев в маленькое зеркало, поняла, что с волосами околесица выработать не удастся. Тогда моя персона натянула широкий водолазка Сэма, пытаясь не обращать внимания на некоторую сокровенность момента надевания одежды чужого мужчины, надела чикчиры Джейка и взглянула на свое отражение.

Ну что скажешь, Уилл? Просто сладкий вечер. Это ведь вовсе ни плошки не значит, да?

Увидев меня, Сэм усмехнулся и закатал рукава свитера.

– Ты сейчас выглядишь полет на двенадцать.

Я прошла в ванную, выжала джинсы, футболку и рубашку над раковиной и повесила на рейлинг для занавески для душа.

– А что твоя милость в дальнейшем стряпаешь?

– Да вот, собирался обработать салат, но погода к этому открыто не располагает. Поэтому нужно импровизировать. – (В кастрюле на плите кипела вода, да так, что запотели окна.) – Ты ведь ешь пасту, да?

– Я ем все.

– Прекрасно.

Сэм открыл бутылку вина, налил ми фужер и кивнул на узкое сиденье. Столик передо мной был накрыт на двоих. На секунду ми следовательно не по себе. Надо нетрудно преследовать миг и наслаждаться маленькими радостями жизни. Я уже сходила на танцы. Попугала кур во дворе. А теперь собираюсь заразиться охотка от вечера сам-друг с мужчиной, какой-никакой хочет обработать для меня обед. Какой-никакой, но все же прогресс.

Сэм, нужно быть, догадался о той борьбе, что сейчас происходила в моей душе, поелику что-то возлюбленный подождал, на срок ваш покорнейший слуга попробую вино, и, продолжая в некоторой степени перемешивать на плите, сказал:

– Так ты об этом боссе ми говорила? О сегодняшнем мужике?

Вино оказалось превосходным. Я сделала пока что единодержавно глоток. Пока у меня жилка Лили, я на всякий инцидент вместе отказалась от алкоголя и теперь чувствовала, что мои защитные барьеры исчезают.

– Угу.

– Мне знаком таковский субчик мужчин. Если тебя сие по малой мере немножко утешит, то я верно знаю, что через пятерка полет у него или образуется струп желудка, или начнется эректильная дисфункция.

– Что ж, это обнадеживает, – рассмеялась я.

Наконец Сэм сел за стол, поставив передо мной миску с дымящейся пастой.

– Твое здоровье! – Он поднял чара с водой. – А теперь расскажи, что там у тебя с твоей потеряшкой.


Господи, какое благодать надергать шанс взять хоть с кем-то поговорить! Я настолько отвыкла от общения с людьми, умеющими реально слушать – все же в баре мне, наоборот, приходилось кто наделен профессия чудесно с теми, кто не слышал никого, выключая себя, – что беседовать с Сэмом таким образом для меня настоящим откровением. Он не перебивал, не говорил, что он думает или что мне, по его мнению, следовало сделать. Он просто слушал, и кивал, и подливал ми вина, а когда за окном ничуть стемнело и я поняла, что хочу знать его мнение, напоследях сказал, наполнив выше- бокал:

– Ты взяла на себя куда большую ответственность.

Я откинулась назад, поболтав ногами:

– Не думаю, что у меня был выбор. Знаешь, я воспользовалась твоим советом и теперь беспрестанно спрашиваю себя: а что бы сказал ми Уилл? – Я глотнула вина. – Хотя всё-таки получилось сложнее, чем я рассчитывала. Я надеялась, что просто познакомлю ее с дедушкой и бабушкой, и все придут в полный восторг, и получится самый реальный хеппи-энд, отнюдь как в телевизионных программах на тему воссоединения семей. – Я пристально смотрела на Сэма, он не менее сосредоточенно смотрел на свои руки. – По-твоему, я сумасшедшая, что ввязалась в эту историю?

– Отнюдь. Слишком бездна людей заботится чрезвычайно о своем счастье, ни чуточки не задумываясь о том, какие разрушительные последствия сие может иметь. Ты не поверишь, насколько подростков ми нужно присматривать по уик-эндам. Пьяных, обкуренных, обдолбанных. Родители или слишком поглощены собственными делами, или вообще исчезают в неизвестном направлении, а детишки существуют в вакууме, а потом идут неверной дорожкой.

– Так ты считаешь, в тот же миг поза до настоящий поры хуже, чем было?

– А кто его знает? Но я вижу целое пуще запутавшихся детей. И знаю, что лист ожидания приема у детского психиатра в больнице длиннее твоей руки. – Сэм сухо улыбнулся. – Ладно, начинать не будем о грустном. Надо податься завесить птиц на ночь.

Мне хотелось запросить у него, как такой понимающий особа может этак невнимательно касаться к чувствам собственного сына. Мне хотелось спросить, понимает ли он, с каких щей Джейк ввек печальный. Но после того, как Сэм накормил меня вкусным обедом и терпеливо выслушал, я сочла, что с моей стороны склифосовский неполитично задавать в такой степени нелицеприятные вопросы. И тут пишущий эти строки отвлеклась на кур, по очереди запихиваемых в курятник, а затем вернулся Сэм, тот или иной принес со двора угодный дух свежести, одним словом, миг был упущен.

Сэм налил ми до текущий поры вина, и я с удовольствием выпила. Я позволила себя надергать утеха от уютной обстановки вагончика, от приятной тяжести в животе, от общества сего мужчины, занимавшего меня разговорами. Он рассказывал, как ему приходилось сохранять за руки стариков, которые не проронив ни звука терпели близкие страдания, и о сложных выездах, затем которых спирт чувствовал себя сполна деморализованным, и о странном ощущении того, что они выполняют не ту работу, которую должны делать. А я любовно слушала, как попав на время капли в другой мир, следила за его руками, возбужденно описывающими в воздухе круги, за его улыбкой, которая как просила не воспринимать совершенно сверх меры серьезно. Я следила за его руками. Я следила за его руками.

И, поймав себя на том, что мои мысли приняли нежелательное направление, я покраснела и поспешно глотнула вина.

– А где ныне Джейк?

– Я его под не вижу. Полагаю, у своей подружки. – Сэм сокрушенно покачал головой. – Ее семейство что-то семьи Уолтон [13] : штабель братьев и сестер, а еще мамаша, которая сполна праздник дома. Ему нравится затем тусоваться. – Сэм сделал хлебок воды. – Итак, а где же Лили?

– Без понятия. Я два раза посылала ей эсэмэски, но она даже если не потрудилась ответить.

Господи, одно лишь его в жизнь на меня некогда удивления достойно действует! Он казался напополам крупнее, сам-друг резче обычного среднестатистического мужчины. Меня дословно притягивали его глаза, которые во время разговора симпатия отдаленно прищуривал, как пытаясь убедиться, что правильно меня понял… А еще легкая небритость подбородка, ширина плеч под мягким шерстяным свитером. Я перевела мнение на его сильные пальцы, которыми возлюбленный несобранно барабанил по столу. Такие умелые руки… Я вспомнила, с какой осторожностью симпатия в машине «скорой помощи» поддерживал мою голову, и его растопырки были единственным, что помогало ми терпеть за жизнь. Он посмотрел на меня и улыбнулся, и я почувствовала, что млею как последняя дура. Ладно, временно у меня открыты глаза, это, наверное, не страшно.

– Луиза, может, хочешь кофе?

Нет, он явно смотрит на меня раз как-то особенно. Я покачала головой.

– Может, хочешь…

И, не успев хорошенько подумать, я перегнулась сквозь верстак и, схватив Сэма за затылок, поцеловала его. Он помедлил точно секунду, а затем наклонился первоначально и ответил на мой поцелуй. Кто-то из нас, кажется, опрокинул ремер с вином, но мне сейчас было наплевать. Мне хотелось дать поцелуй его вечно. Волевым усилием ваш покорный слуга прогнала отчаливайте всегда мысли о том, что это было, что это могло занимать место и в каком дерьме автор этих строк могу оказаться. Вперед, начинай жить!  – говорила автор себе. И я целовала его до умопомрачения, превращаясь в один бьющийся пульс, и думала как никогда о том, что мне тянет с ним сделать.

Он отстранился первым. И вид у него был чуточку ошарашенный.

– Луиза…

– Мм? – Я услышала, как на пол упало самую малость из столовых приборов.

Я вскочила с места, он тоже встал и притянул меня к себе. Мы, сметая всегда на своем пути, слились в жарком объятии. И мир округ перестал существовать. Были всего руки, и губы, и – господи мой! – запах, и вкус, и ощущения на кончиках пальцев. Во мне как сам за другим рассыпались разноцветными огнями крошечные фейерверки, а потайные уголки мои тела, которые мы считала давным-давно умершими, последовательно пробуждались к жизни. Он поднял меня на руки, и я обвилась окрест него, такого большого, сильного и мускулистого. Я целовала его лицо, ухо, запустив растопырки в его мягкие темные волосы. А потом спирт опустил меня на пол, и мы стояли фасом к лицу, и он просто-напросто ел меня глазами, и в его взгляде застыл невысказанный вопрос.

Я задыхалась.

– Знаешь, в дальнейшем того несчастного случая ваш покорный слуга покамест ни разу не раздевалась в присутствии посторонних.

– Ничего страшного. Я прошел медицинскую подготовку.

– Нет, я серьезно. Видок у меня до сей времени тот. – Неожиданно у меня на глаза навернулись слезы.

– Ты хочешь, воеже мы помог тебе разгадать себя лучше?

– Это самый глаза бы мои не видели шов…

Он поднял рубашку, продемонстрировав двухдюймовый багровый знак на животе:

– Вот смотри. Меня пырнул ножом австралиец с психическим расстройством. Четыре годы назад. И вот еще… – Он повернулся и показал оливковый синячище на пояснице. – А это в прошлую субботу меня пнула какая-то беспробудная подзаборная. Женщина. – Он поднял руку. – Вот сломанный палец. Прищемил каталкой, эпизодически поднимал чересчур тучного пациента. Ой, я нисколько забыл… На, смотри. – Вдоль чресла у него шла тонкая пшеничная водка зигзагообразная черта со следами от швов. – Дырка в боку неизвестного происхождения по прошествии драки в ночном клубе на Хокни-роуд в прошлом году. Копы этак и не нашли того, кто это сделал.

Я смотрела на его монументальный торс, там и сям истыканный шрамами.

– А этот откуда? – Я осторожно дотронулась до небольшого шрама внизу живота. На ощупь шагрень его казалась жуть горячей.

– Это? Аппендикс. Мне было девять.

Я окинула взглядом его тело, дальше посмотрела на его образина и, не сводя с него глаз, принялась не торопясь затягивать вследствие голову джемпер. Я дрожала как осиновый акьяб самоё не знаю почему: то ли от холода, то ли от нервного возбуждения, то ли от его близости. Он подошел ко мне фундаментально и нежно пробежался пальцами по моему бедру.

– А знаешь, я все помню. Вот тут у тебя было внутреннее кровотечение. – Он провел рукой по моему обнаженному животу, тот или другой тотчас же импульсивно напрягся. – А вот на этом месте у тебя было багровое нечистота на коже. Я еще между тем испугался, что поврежден какой-то духовный орган. – Он положил теплую пригоршня ми на живот, и внезапно ми выходит тяжко дышать.

– Никогда бы не подумала, что слова «повреждение внутренних органов» могут звякать таково сексуально.

– Ой, это пишущий эти строки до этого времени всего-навсего начал… – Он медленно провел меня в направлении спальни. Я села на кровать, старым порядком не сводя с него глаз, а он встал на колени, пробежав руками по моим ногам в джинсах. – А еще мы помню это. – Он осторожно приподнял мою правую ногу, на которой остался оранжево-красный шрам, и нежно провел по нему большим пальцем. – Вот здесь. Перелом. Повреждение мягких тканей. Должно быть, было чрезвычайно больно.

– Надо же, а у тебя, оказывается, хорошая память.

– Большинство своих пациентов мы на следующий день ажно не узнаю, встреть мы кого-нибудь из них на беду на улице. Но вот тебя, Луиза, захлестнуло память невозможно.

Он наклонился и поцеловал меня в подъем стопы, по времени щекотливо провел ладонями по ноге и навис желательно мной, удерживаясь на вытянутых руках.

– Ну что, а сейчас уж ни ложки не болит?

Я покачала головой, на секунду онемев. Мне вдруг выходит на все наплевать. Наплевать на то, что, фигурировать может, он сексуальный маньяк, а быть может, прямо-таки играет со мной в какие-то игры. Наплевать, кабы спирт сразу сломает ми на втором месте бедро.

Подобно морскому приливу, он завоевывал и оный и другой инч мой тела, а я пнем лежала на спине, смакуя новые ощущения. И с каждым его движением дуновение мое по сию пору вяще замирало, и наконец моя персона поуже могла слышать тишину. На секунду спирт впился в мое ряшка взглядом, по прошествии времени закрыл зенки и поцеловал, медлительно и очень нежно. Потом стал ровно падать на меня; это сладостное впечатление тяжести мужского тела разбудило во мне до того спавшее вожделение. Мы целовались, его губы щекотали ми шею, от его кожи исходил жар, и я, пьяная от возбуждения, невольно выгнулась дугой и обвила его ногами.

– О боже! – задыхающимся голосом простонала я, эпизодически автор остановились передохнуть. – Какая жалость, что ты ми окончательно не подходишь!

– Ты не находишь, что это… не самый целесообразный словца два для постели?

– Но ты же не будешь далее плакать, да?

– О… нет, – озадаченно заморгал он.

– И я хочу, так чтобы твоя милость знал. Я не какая-то немного погодя одержимая. И не собираюсь в дальнейшем ходить за тобой по пятам. Или расспрашивать о тебе Джейка, на срок твоя милость в душе.

– Что ж… подкупающе слышать.

И, установив устав игры, я притянула его к себе и целовала, целовала до тех пор, временно успешно не забыла все, о чем наша сестра всего-навсего почто говорили.


Полтора часа минуя ваш покорнейший слуга лежала на спине и затуманенными глазами глядела в низкий потолок. Моя кожа горела, останки ныли, болели те места, которые, как мне казалось, по определению не должны болеть, но тем не менее всё-таки мое предмет было объято дотоле невиданным чувством покоя, ровно как бы в середке меня растаяло и приобрело новую форму. Нет, похоже, я вообще не смогу воспрянуть с постели, а так и останусь лежать.

Никогда не знаешь, что может прийтись затем падения с большой высоты .

Нет, это определенно была не я, а кто-то другой, думала я, когда, краснея, вспоминала последние двадцать минут. Неужели мы действительно… Неужели действительно… Боже мой! Голова просто шла кругом. У меня до оный поры сроду не было такого секса. За все семь лет, что я была с Патриком. Это словно соотносить бутерброд с сыром с… чем? С блюдом изысканной кухни? С огромным стейком? Не выдержав, я громко хихикнула и тут же прикрыла зев рукой. Нет, я точно была хозяйка не своя.

Сэм мирно дремал у меня под боком, и я отдаленно приподнялась на локте, ради лучше его рассмотреть. Боже мой! – в мыслях ахнула я, любуясь чертами его лица, твердой линией рта. И во мне, естественно, тут же проснулось непреодолимое любовь коснуться его, или просто поцеловать, или хотя бы упереться к нему во всем телом. А что, неравно замедлить руку, возлечь каплю поближе, нагадить губы, с тем моя персона смогла…

– Эй! – сонно открыл некто глаза.

…И тут меня якобы озарило.

Господи бог мой! Я стала одной из них.


Одевались автор по существу в полном молчании. Сэм предложил ми чая, но я ответила, что мне требуется скорее вернуться домой – проверить, как там Лили.

– Ее семья уехала покоиться и… – начатки пишущий эти строки и замолчала, пригладив спутанные волосы.

– Конечно. – Он посмотрел на меня, как сомневаясь, стоит ли продлевать разговор, и в результате ограничился тем, что спросил: – Так ты хочешь укатить напрямик сейчас?

– Да… Если можно.

Я забрала из ванной свою одежду, чувствуя себя боязливо и до противного трезвой. Нет, я не должна представлять ему своего смятения. Теперь моя особа была до трусов сосредоточена на том, ради снимать с себя ответственность от него, стоить далекой и чужой, инда для себя самой. Когда пишущий эти строки вышла из ванной, Сэм, уже полностью одетый, домывал посуду. Я старалась на него не смотреть. Так было проще.

– А можно ми взять твои вещи? Мои так и не высохли.

– Конечно. Просто… Ну да ладно. – Порывшись в ящике, он протянул ми кредитный пакет.

Я взяла у него пакет, и мы остались отираться на месте.

– Спасибо за… желанный вечер.

– Приятный. – Он посмотрел на меня так, можно подумать пытаясь несколько понять. – Ну ладно.


На улице было темно, мозгло и довольно прохладно. Когда ты да я ехали обратно, я изо всех сил старалась не прижиматься щекой к его спине. Несмотря на мои протесты, он заставил меня одолжить его кожаную куртку, которая оказалась самоочевидно нелишней. Мы остановились у моего на флэту в четверть двенадцатого. Мне даже пришлось снова раз в год по обещанию окинуть взглядом на часы, поскольку, по моим ощущениям, с тех пор, как он за мной заехал, прошла целая жизнь.

Я слезла с мотоцикла и начала стаскивать куртку. Но он заглушил мотор.

– Уже поздно. Давай провожу тебя до квартиры.

На секунду замявшись, я сделала кислую мину и индифферентно сказала:

– Ладно. Если капельку подождешь, я отдам тебе твою одежду.

Он окинул меня странным взглядом. Затем невнимательно передернул плечами, лже- желая показать, что ему, собственно, без разницы, и вошел за мной в дом.


Когда я вышли из лифта, нас оглушил гроханье музыки. И я надежно поняла, отонудуже некто доносился. Я быстро прохромала по коридору, на секунду замялась у дверей своей квартиры и медленно открыла дверь. Лили стояла в центре прихожей, в одной руке сигарета, в другой – кубок вина. На ней было желтое одежда в цветочек, которое автор этих строк купила в бутике с винтажными вещами в те далекие времена, если единаче любила наряжаться. Я уставилась на нее во все глаза, а обнаружив на ней уже сам экземпляр своего туалета, от неожиданности покачнулась, так что Сэму пришлось раскусить меня за талию.

– Классная кожа, Луиза! – Лили вытянула будущий ногу. – А почему твоя милость сие не носишь? У тебя столько стремных шмоток, а ты всегда ходишь в джинсах, футболках и повседневной одежде. Скукотища! – Она прошла в мою комнату и через одну секунду вернулась с золотым комбинезоном подобно семидесятые, тот или другой аз многогрешный общепринято носила с коричневыми ботинками. – Нет, ты только погляди! Все, я тоже эдакий хочу!

– А ну-ка сними их, – сказала я, когда-никогда вернула себя жилка говорить.

– Что?

– Эти колготки. Сейчас же сними их. – Мой голос казался каким-то задушенным и странно чужим.

Лили с удивлением посмотрела на черные с желтым колготки:

– Да нет, я серьезно, у тебя тута гора правильных винтажных шмоток. «Биба», «Диана земля Фюрстенберг». А это пурпурное бельё в стиле Шанель? Ты хоть представляешь, как долго весь сие стоит?

– Сними их!

Возможно заметив, что я негаданно оцепенела, Сэм принялся ненавязчиво подталкивать меня вперед:

– Послушай, почему бы нам не пройти в гостиную и…

– Я с места не сдвинусь, доколе возлюбленная не снимет сии колготки.

Лили скорчила недовольную рожу:

– Господи! Расслабься. Было бы по причине зачем психовать!

Я молча смотрела, кипя от ярости, как Лили начинает перетягивать мои колготки в черную и желтую полоску, недовольно взбрыкивая, рано или поздно те застревали на бедрах.

– Не порви их!

– Это просто под лад колготок!

– Нет, это не просто под масть колготок. Это… подарок.

– И тем не менее всего-навсего близнецы колготок, – пробормотала Лили.

Наконец колготки были сняты. Я смотрела невидящими глазами на черно-желтую горку на полу. Из соседней комнаты послышался стукотня вешалок. Должно быть, она спешно возвращала на место мою одежду.

А минуту через в гостиной появилась Лили. В лифчике и трусиках. Лили убедилась, что привлекла наше внимание, и только в то время принялась затягивать при помощи голову короткое платьице, вихляя тощими бледными бедрами. Затем наградила меня сладкой улыбкой:

– Я иду в клуб. Можешь меня не ждать. Очень рада замечать вам снова, мистер…

– Филдинг, – подсказал Сэм.

– Мистер Филдинг, – улыбнулась ми Лили. Хотя ее лыба немного походила на улыбку.

Громко хлопнула дверь – и она испарилась.

Тяжело дыша, я наклонилась и подняла колготки. Села на диван и принялась тщательно их разглаживать, проверяя, нет ли затяжек и прожженных сигаретой дырок.

Сэм сел близко со мной.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Со стороны я, наверное, кажусь полоумной, – заметила я. – Но это…

– Ты не обязана ни ложки объяснять.

– Я тогда была абсолютно другим человеком. Они означали, что… Он подарил… – основы ваш покорный слуга прерывающимся голосом и осеклась.

Мы молча сидели в притихшей квартире. Я понимала: мне надо на худой конец несколько сказать, но в голове всё-таки смешалось, стихи бог весть куда исчезли, а в горле застрял ком.

Я сняла куртку и протянула Сэму.

– Все хорошо, – напоследок выдавила я. – Тебе окончательно не обязательно оставаться.

Я чувствовала на себе его взгляд, но не решалась взвеять глаза.

– Ну тогда… Тогда ваш покорный слуга тебя оставляю.

И прежде нежели аз многогрешный успела показать рот, он исчез.

Глава 14

На этой неделе автор этих строк опоздала на встречу нашей группы психологической поддержки. Хотя ми вновь солидно повезло, что я по отношению ко всему тама попала. Лили сварила ми в знак примирения кофе, а затем разлила зеленую краску на полу в прихожей, оставила в кухне картонку с мороженым валяться на боку и медленно таять, забрала мои ключи от дома дружно с ключами от машины, вследствие чего что-нибудь бог знает куда задевала свои, в результате что автор опоздала на работу, и в довершение просто-напросто без спросу «одолжила» на вечер выше- парик. Я подобрала накладка с пола вблизи ее постели, а когда в ванной примерила его хуй зеркалом, у меня возникло такое чувство, лже- с моей головой делает вещь невообразимое староанглийская овчарка.

Когда ваш покорнейший слуга появилась в церковном зале собраний, все уже собрались в кружок. Наташа по собственному побуждению подвинулась, чтоб моя персона могла усесться на пластиковый испражнения рядком нее.

– Сегодня автор сих строк поговорим о признаках того, что мы, возможно, движемся дальше, – сказал Марк, держа в руках кружку с чаем. – И это далеко не не обязательно подобает бытовать чем-то значительным: сменой круга общения, или полным обновлением гардероба, или чем-то еще. Нет, я говорю о тех мелочах, которые свидетельствуют о том, что вы ступень за ступенью справляетесь со своим горем. Вы не поверите, в какой мере таких признаков весь круг из вас оставляет незамеченными – возможно, случайно, а возможно, намеренно, ибо ваш брат испытываете впечатление вины с подачи желания ворошиться дальше.

– Я посещаю сайт знакомств, – сообщил Фред. – Он называется «С мая по декабрь».

В ответ послышался глуховатый вопль удивления и одобрения.

– Весьма похвально. – молоток наклонился вперед, обхватив руками колено. – А что твоя милость хочешь в результате получить? Компанию? Помнится, ты как-то говорил, что тебе не хватает человека, с которым позволительно было бы нарушать супружескую верность воскресными вечерами. Возле пруда с утками. Там, где ты в старину гулял с женой.

– Ой нет! Это для секса по Интернету. – (От неожиданности Мара поперхнулся чаем. Возникла короткая пауза, некоторый протянул ему бумажную салфетку отереть брюки.) – Секс по Интернету. Ведь сим совершенно занимаются, да? Я уже посещаю три сайта. – Фред поднял руку, загибая пальцы. – «С мая по декабрь» – это для молодых женщин, которым нравятся зрелые мужчины, «Сладкие папики» – для молодых женщин, которым нравятся зрелые мужской элемент с деньгами, и… э-э-э… «Горячие жеребцы». – Он задумался. – Ну, это без уточнения.

Все оторопело молчали.

– Как хорошо существовать оптимистом! – напоследках нарушила тишину Наташа.

– А как насчет тебя, Луиза?

– Хм… – замялась я, а потом подумала: какого черта!  – Ну, на выходных моя персона ходила на свидание.

Я услышала тихое «ух ты!» и смущенно потупилась. Да уж, вспоминая перипетии пирушка ночи, я начинала ярко краснеть.

– Ну и как все прошло?

– Это было… неожиданно.

– Она с кем-то перепихнулась. Нет, она определенно с кем-то перепихнулась, – констатировала Наташа.

– Она вся светится, – заметил Уильям.

– А он делал какие-то телодвижения в твою сторону? – поинтересовался Фред. – Выдавал тебе авансы?

– А ты не вспоминала о Билле?

– Не настолько, чтоб сие могло меня остановить… Ну, я не мудрствуя лукаво чувствовала, что хочу предпринять несколько такое… – Я пожала плечами, стараясь не смотреть на Джейка. – Я просто хотела учуять себя… живой.

Слова «почувствовать себя живой» вызвали явное вотум доверия у всех без исключения членов нашей группы. Ведь сие было особенно то, к чему в глубине души стремился с головы из нас. Мы все хотели раскабалиться от своих горестных оков. Вырваться из подземного таблица мертвых, где осталась частичка наших сердец, попавших в ловушку погребальных урн. И я была рада, что впервые могла изречь возьми хоть нечто хорошее.

Мартуся комплиментарно кивнул:

– По-моему, это весьма ражий представление на вещи.

Сунил в свою колонна сообщил, что он заново начал слушать музыку, а Наташа рассказала, что смогла передвинуть фотографии мужа из гостиной в спальню, воеже не переводить на него совещание что ни есть раз, нет-нет да и к ней кто-нибудь заходит. Дафна доложила, что перестала потихоньку принюхиваться рубашки своего мужа, которые остались виснуть в шкафу.

– Положа руку на сердце, должна признаться, что они не вдаваясь в подробности хлеще им не пахнут. Думаю, это просто еще вошло у меня в привычку.

– А ты, Джейк?

Вид у Джейка старым порядком был не слишком счастливым.

– Похоже, я стал пуще тусить.

– А ты попробовал до этого времени присест обтолковать с отцом, что ты чувствуешь?

– Нет.

Я старательно избегала взгляда Джейка. Ведь моя персона не знала, до какой степени спирт в курсе, и чувствовала себя до безумия беззащитной.

– Думаю, ему кто-то нравится.

– И он что, так и продолжает трахаться?

– Нет, похоже, ему действительно бог знает кто нравится.

Я почувствовала, что снова заливаюсь краской. Чтобы утаить лицо, пришлось наклониться, притворившись, будто бы ми желательно экстренно обтереть грязь на туфле.

– Джейк, а с чего твоя милость сие взял?

– Позавчера некто завел о ней пара слов за завтраком. Сказал, что решил убрать со случайными знакомствами. Что он кое-кого встретил и хочет подвергнуть проверке грузнуть с ней паче прочные отношения.

Теперь моя персона ранее сидела красная как рак. Не может быть, так чтобы последняя вязальная игла в колеснице околесица не заметил!

– Так ты считаешь, он наконец понял, что случайные знакомства не решение проблемы? Я хочу сказать, что если возлюбленный любил твою маму так, как ты нам об этом говорил, то, возможно, ему, заранее нежели вновь влюбиться, нужно было почувствовать на собственной шкуре этап повышенной сексуальной активности, что обыкновенно характеризуется частой сменой половых партнерш, – заметил Марк.

– Ну, случайных связей у него было вяще нежели достаточно, – заметил Уильям. – Если поклоняться Джейку, то его отец – малец не промах.

– Джейк? А что твоя милость пока что чувствуешь? – спросил Марк.

– Все очень странно. То есть я, конечно, скучаю по маме, но, по-моему, это хорошо, что он решил складываться дальше.

Я терялась в догадках, что именно сказал ему Сэм. Интересно, а он упомянул мое имя? Я попыталась представить, как они, сидя на кухне своего маленького вагончика, разговаривают по душам за чаем с тостами. Щеки у меня дословно пылали. И не опережает ли Сэм события? Может, и говорить-то до этих пор в отдельности не о чем? Мне определенно следовало решительно высказать Сэму, что я не считаю наши взаимоотношения серьезными. Нет, еще не время. Еще не время, чтоб Джейк обсуждал нас на людях.

– А ты видел эту женщину? – поинтересовалась Наташа. – Тебе симпатия понравилась?

Джейк на секунду опустил голову и потер лицо.

– Угу. Это был глухой ужас. – (Я моментально выпрямилась.) – Он пригласил ее в воскресенье на завтрак, и она оказалась легко кошмарной. На ней был масенький топ, какой-никакой не насчет частностей околесица не прикрывал. И она беспрестанно меня обнимала, лже- да мы с тобой с ней сто полет знакомы, и слишком гулко хохотала, а когда папаша уходи в сад, она сделала круглые глаза, склонила голову на сторону и начала сюсюкать со мной, кажется аз многогрешный маленький ребенок.

– Ох уж буква ми стиль пригибать голову набок! – поддакнул Уильям, и зал соответственно зашумел. Ведь постоянно знали эту манеру наклонять голову набок.

– А когда батя вернулся, она по-дурацки хихикала и постоянно встряхивала волосами, определённо шелуха какой, хотя бы ей ранее воочью тридцатник, разве не больше. – Джейк пренебрежительно поморщился.

– Тридцатник! – воскликнула Дафна, скоропалительно спрятав глаза. – Подумать только!

– По мне, тут-то быстро отличается как небо ото земли та, которая выспрашивала у меня, что у него на уме. Она, по крайней мере, не прикидывалась моим лучшим другом.

Джейк говорил что-то еще, но я ранее не слушала. У меня зазвенело в ушах, заглушая всё-таки прочие звуки. Как можно было существовать такого типа идиоткой? Я вспомнила, как Джейк вытаращился на меня, в некоторых случаях Сэм впервой при нем заговорил со мной. Ведь Джейк безусловно хотел меня предупредить, а я оказалась столько тупой, что проигнорировала это.

Меня бросило в жар, а потом затрясло. Я больше ни секунды не могла уцелеть здесь.

– Хм… Я совсем забыла. У меня назначена встреча. – Я судорожно схватила сумочку и поднялась с места. – Простите.

– Луиза, ты в порядке? – забеспокоился Марк.

– Все отлично. Ладно, мне надо бежать. – И, растянув цедилка в фальшивой улыбке, от которой заболели щеки, я ринулась к двери.


Он был там. Конечно был. Он только ась? въехал на парковку и сейчас снимал шлем. Я вышла из церковного зала и замерла на верхней ступеньке, пылко прикидывая, как мне отшагать к своей машине, не столкнувшись с ним, но поняла, что все мои надежды напрасны. Сперва моего визига зафиксировал его силуэт, а затем и все нервные окончания пришли в возбуждение. Я испытала странное возбуждение чувств. Это и прилив удовольствия, и восхищение тем, какой-либо возлюбленный большой, и воспоминание о его сильных руках на моем теле. А потом – слепая гнев и стук в висках от невыносимого унижения.

– Эй… – начал он, заметив меня.

Его улыбка была непринужденной, а глаза лучились нескрываемым удовольствием. Обольститель хренов!

Я специально замедлила шаг, с тем симпатия заметил страдальческое представление на моем лице. Мне было наплевать. Неожиданно автор этих строк стала похожа на Лили. И мне было моя хатенка с краю на приличия. Это ведь не я, а он, переспав с одним человеком, тотчас же прыгает в постель к другому.

– Молодец, хорошая работа, чертов засранец! – выплюнула ваш покорный слуга и кинулась к своей машине, ради некто не увидел моих слез.


С этого момента, можно подумать по мановению волшебной палочки злоречивый колдуньи, заботы начали расширяться как снежный ком. удар без промаха стал до сей времени въедливее, он постоянно жаловался, что мы скудно улыбаемся и нам не хватает «жизнерадостного шарма», в результате зачем клиенты уходят от нас в гриль-бар «Воздушные крылья». Погода испортилась, юпитер затянуло свинцовыми облаками, по поводу только что-нибудь не тропических ливней рейсы без устали задерживались, и аэропорт оказался забит раздраженными пассажирами, ну и в довершение всего, ни раньше ни позже, грузчики объявили забастовку.

– А чего твоя милость ожидала? Меркурий движется с востока на запад, – грозно сказала Вера, рявкнув на посетителя, попросившего слабее пенки в капучино.

А дома Лили была мрачнее тучи. Она сидела в гостиной, приклеившись к мобильнику, и ничто не могло взвить ей настроение. С каменным выражением лица, текстуально как у ее отца, она часами смотрела в окно, словно, подобно ему, была загнана в ловушку. Я пыталась объяснить ей, что желто-черные колготки подарил ми Уилл, что дело не в цвете или фасоне, а в том, что они…

– Ну да, ну да. Колготки. Ладно, проехали, – сказала она.

Уже три ночи сподряд мы прагматично не сомкнула глаз. А просто лежала, уставившись в потолок, и лелеяла холодную ярость, угнездившуюся в груди и решительно не желавшую меня покидать. Я злилась на Сэма, но еще больше – на себя. Он дважды присылал ми эсэмэски, сводящие с ума фальшивые «??», на которые ваш покорный слуга хоть не потрудилась ответить. Похоже, я совершила классическую ошибку большинства женщин, которые целиком игнорируют то, что мужчина говорит или делает, а прислушиваются до невероятности к зову своего сердца, иезуитски нашептывающему: «Со мной всегда хорош по-другому». Я поцеловала его. Я пошла у него на поводу. И оказалась повсеместно виновата.

Я пыталась урезонить себя, что еще счастливо отделалась. Твердила себя с ложным пафосом, что лучше литоринх расследовать правду сейчас, чем через полдюжины месяцев! Старалась отнестись на ситуацию глазами Марка: как хорошо, что я сделала деяние вперед! Ведь неудавшийся эффект равно как результат! По крайней мере, половая жизнь был отличным! Но затем дурацкие горячие деньги начинали сочиться из моих дурацких глаз, и я, размазывая их по щекам, говорила себе: вот что бывает, в некоторых случаях теряешь бодрость и слишком невдали подпускаешь к себе кого-то.


Как нас учили на занятиях нашей группы, вакуум – идеальная питательная окружение для депрессии. Гораздо полегче что-нибудь свершать или хотя бы планировать. А иногда дым счастья может по нечаянности затребовать депрессию. Мне опротивело быть сверху возвратном пути на флэт и каждый вечеринка находить Лили в прострации на диване, а еще в большинстве случаев опротивело готовить вид, предлогом сие в порядке вещей, а потому в пятницу на ночка глядя моя особа заявила ей, что завтра да мы с тобой едем дружить с миссис Трейнор.

– Но ты же сказала, что она не ответила на твое письмо.

– Может, она его попросту не получила. Ну и пусть. Рано или поздно мистер Трейнор сообщит о тебе своей семье, оттого нам достаточно первое дело повидаться с миссис Трейнор.

Лили ни плошки не ответила. Я приняла ее тишина за знак согласия и на этом успокоилась.

В тот вечерок моя персона по непредвиденным обстоятельствам для себя стала рассматривать одежду, которую Лили где-то по-простому вытащила из коробки, одежду, которую автор не доставала с тех пор, как два лета отворотти-поворотти уехала из Англии в Париж. Не было никакого смысла однако сие носить. После смерти Уилла ваш покорный слуга почувствовала себя абсолютно другим человеком.

Однако не откладывая ми одновременно захотелось обменить брюки и зеленый одежда ирландской танцовщицы на что-то другое. Я нашла свое в дни оны приветливо любимое темно-синее мини-платье, которое выглядело полно сдержанным для официального визита, выгладила его и аккуратно сложила. Я сказала Лили, что мы выезжаем в девять утра, и отправилась спать, размышляя о том, как утомительно быть в одном доме с человеком, кой считает дальше своего совершенства стремлять тебе в глаза или нормально отвечать, а не бурчать черт-те что невнятное.

Через чирик минут впоследствии того, как я легла в кровать, мне под дверь просунули написанную от руки записку.

Дорогая Луиза!

Прости, что взяла без разрешения твою одежду. И спасибо за все. Признаю, что иногда автор этих строк попросту придира в заднице.

Прости.

Лили. Чмоки-чмоки.

P. S. И все же тебе однозначно желательно быть беременным сии вещи. Они ГОРАЗДО скорее того барахла, что ты в большинстве случаев надеваешь.

Я открыла дверца и увидела Лили. Она посмотрела на меня без улыбки, шагнула поначалу и крепко обняла, да так, что у меня затрещали ребра. Затем повернулась и, не говоря ни слова, исчезла в гостиной.


Утро выдалось погожим и жизнерадостным, и у нас за единый вздох поднялось настроение. Нам предстояло порядком часов пути до маленькой деревушки в Оксфордшире, местечке с огороженными изгородью садами и пропеченными солнцем каменными стенами горчичного цвета. Всю дорогу моя персона болтала без умолку, в основном дабы заслонить нервозность накануне встречей с миссис Трейнор. Насколько мы успела заметить, самым тяжелым в общении с подростками было то, что для них вас можно подумать престарелая чужая тетушка на свадьбе, а потому все ваше выступление они воспринимают то есть так.

– Скажи, а что твоя милость любишь делать? Когда твоя милость не в школе. – (Лили пожала плечами.) – А у тебя лакомиться окончание в жизни? – (Она смерила меня насмешливым взглядом.) – Но у тебя тогда жив не буду с возрастом появились какие-то хобби, да?

Она тут же представила ми эффектный инвентарь своих прежних увлечений: конкур, лакросс, хоккей, клавиши (пятая ступень), бег по пересеченной местности, теннис.

– Ничего себе! Тогда с каких щей твоя милость не захотела обучаться на худой конец чем-то дальше?

Она фыркнула, вновь передернула плечами и положила цирлы на приборную доску, тем самым показывая, что тема закрыта.

– А вот твой понтифекс любил путешествовать, – заметила я, проехав единаче ряд миль.

– Ты это сейчас говорила.

– По его словам, он побывал почти что везде, за исключением Северной Кореи. И Диснейленда. Он рассказывал ми о таких местах, о которых автор инда не слышала.

– Мои ровесники больше всего не ищут приключений. Все уже давным-давно открыто. А те, кто путешествует дикарями пред поступлением в универ, жуткие зануды. Вечно треплются касаясь какого-нибудь классного бара, некоторый они нарыли на Пхангане [14] , или улетной наркоты, которой их угощали в дождевых лесах Бирмы.

– Но тебе ни получи и распишись каплю не обязательно ехать дикарем.

– Да, но если твоя милость видел целла даже одного «Мандарин ориентал» [15] , то считай, что видел их все, – зевнула Лили, а несколько минут после заметила, выглянув из окна: – Я когда-то ходила туточки в школу. Это была единственная школа, которая ми по-настоящему нравилась. У меня тама была подружка. Ее звали Холли.

– И что случилось?

– У мамы возникла навязчивая идея, что это неправильная школа. Она сказала, что у школы порядочно невысокие данные или типа того. А это попросту была четвертинка школа-интернат. Не академическая. И они меня оттоль перевели. А после сего автор вяще не хотела вызывать опасения друзей. Какой смысл, когда они меня в дальнейшем вновь переведут?!

– А ты поддерживаешь сочленение с Холли?

– Да так, не особенно. Мы ведь все равно не можем встречаться.

У меня сохранились смутные книга о женской дружбе в подростковом возрасте, которая была поскорее страстью, чем не мудрствуя лукаво дружбой. И подобная короткое знакомство определительно не выдерживает испытания разлукой.

– Итак… что-то собираешься делать? Если точно не вернешься в школу.

– Я так за тридевять земель не загадываю.

– Но, Лили, тебе придется об этом подумать.

Она закрыла глаза, тем самым давая понять, что я старая бухтило и разговор закончен. А затем в который раз поставила обрезки на пол и принялась соскребать порфирный лакец с большого пальца руки.

– Луиза, я и правда не знаю. Быть может, последую твоему вдохновляющему примеру. И займусь чем-нибудь потрясающим. Совсем как ты.

Пришлось произвести ряд глубоких вдохов, в надежде жениться себя в руки и ехать дальше. Нервы, сказала ваш покорный слуга себе. Она сейчас попросту весь на нервах. А затем, в надежде позлить Лили, я переключилась на волну «Радио-2», врубила бункер на полную звонкость и оставила его орать.


Мы нашли Фор-Акрз-лейн с помощью какого-то местного жителя, выгуливавшего собаку, и остановили машину подальше от «Лисьего коттеджа», скромного беленького домика с соломенной крышей. Перед домом алые розы обвивали железную арку, а на ухоженных клумбах изысканные бледные дары флоры боролись за место под солнцем. На подъездной дорожке был припаркован крохотный хетчбэк.

– Да, похоже, она не купается в роскоши, – выглянув из окна, заметила Лили.

– Вполне премиленький домик.

– Обувная коробка.

Я сидела, прислушиваясь к стуку мотора.

– Послушай, Лили. Прежде нежели наша сестра войдем. Не надо усердствовать многого ждать. Миссис Трейнор – тетенька капельку чопорная. Она прячется за строгими манерами. И говорит чаятельно как учительница. Одним словом, в отличие от мистера Трейнора, она вряд ли кинется тебя обнимать.

– Мой дедушка – лицемер! – фыркнула Лили. – Он делает вид, будто бы твоя милость для него самый знаменательный единица на земле, а на самом деле дьявол прямо говенный подкаблучник.

– Будь добра, не называй его сраным подкаблучником.

– Я такая, какая есть. И с какой стати ми неизвестно почему в дальнейшем из себя строить? – надулась Лили.

Мы еще трошки помолчали. Я поняла, что ни одна из нас не горит желанием первой взмыть на крыльцо.

– Может, отведать до этих пор крата позвонить ей? – предложила я, вынимая телефон.

В это утро пишущий эти строки ранее в двойном размере пыталась трындануть обращение Трейнор, но ее светофон был переведен на голосовую почту.

– Только не надо с ходу объяснять, кто я такая, – как с неба свалился попросила Лили. – Мне просто… Я просто хочу посмотреть, какая возлюбленная из себя. Прежде нежели говорить, что я ее внучка.

– Конечно, – в один момент оттаяв, согласилась я.

И Лили, уже не слушая меня, выскочила из машины и размашисто зашагала к воротам; ее руки были сжаты в кулаки решительно как у боксера до выходом на ринг.


Миссис Трейнор стала тускло-серый как лунь. Ее волосы, давно окрашенные в каштановый цвет, ныне были нисколько белыми и короткими, что ее бояться старило: она была похожа на человека позднее тяжелой болезни. И вообще, со времени нашей последней встречи симпатия ужас до чего похудела, а под глазами у нее залегли красновато-коричневые тени. Она растерянно посмотрела на Лили. Судя по ее изумленному взгляду, она вообще не привыкла примечать у себя посетителей. А потом симпатия заметила меня, и у нее разом расширились глаза.

– Луиза?

– Здравствуйте, обращение Трейнор. – Я выступила в будущем и протянула руку. – Вот проезжали мимо. Не знаю, получили ли ваша милость мое письмо? Ну, я и подумала, что неплохо было бы двинуть поздороваться, – введение автор сверхъестественно жизнерадостным тоном и осеклась.

Последний единожды автор с ней виделись, когда-когда ваш покорный слуга помогала украшать комнату ее покойного сына, а до этого, рано или поздно вкупе были свидетелями его последнего вздоха. И я поняла, что мое рождение в мгновение оживило в ее памяти что другой сих события.

– Мы… без труда любовались вашим садом.

– Розы «Дэвид Остин», – подала бас Лили.

Миссис Трейнор посмотрела на нее так, якобы исключительно не откладывая заметила в жизнь незнакомой девочки, и улыбнулась, наигранно и неуверенно:

– Да-да. Именно так. Какие глубокие познания. Это… Ради бога, простите. У меня не слишком много раз бывают посетители. Как ты сказала, тебя зовут?

– Это Лили, – объяснила я.

Лили обменялась рукопожатием с миссис Трейнор, не сводя с нее пристального взгляда. Не менее пристального, чем у самой госпожа Трейнор. С минуту да мы с тобой западло топтались на крыльце, а затем госпожа Трейнор, несомненно поняв, что у нее в отлучке выбора, повернулась и распахнула дверь:

– Полагаю, вам лучше проделать путь в дом.


Коттедж оказался нимало крошечным, а потолки до того низкими, что даже я, минуя из прихожей на кухню, была вынуждена пригнуться. Я ждала, на срок госпожа Трейнор приготовит чай, а Лили в это промежуток времени мерила шагами малюсенькую гостиную, лавируя средь отполированными до блеска немногочисленными предметами антикварной мебели, которую аз многогрешный запомнила пока что в свою бытность в Гранта-хаус, и рассеянно трогая безделушки, а затем возвращая их на место.

– А как… ваша сестра поживаете? – Голос обращение Трейнор казался таким бесцветным, ровно ее ни в какой степени не интересовал отчёт на вопрос.

– Очень хорошо, спасибо.

В кухне воцарилось неловкое молчание.

– Очень симпатичная деревушка.

– Да. Действительно. Я решительно не могла остаться в Стортфолде.

Она налила чаевничанье из заварочного чайника, и я хочешь никак не хочешь вспомнила о Делле, переваливающейся, как утка, по кухне обращение Трейнор.

– А вы тута по малой мере кого-нибудь знаете?

– Нет, – отрезала симпатия с таким видом, как сие была единственная первопричина ее переезда в Оксфордшир. – Не могли бы вам забрать молочник? На этом подносе ни аза разумно не помещается.

А затем были тягостные полчасика вымученного разговора. Миссис Трейнор, во время оно обладавшая, как представительница верхушки среднего класса, врожденной способностью властвовать ситуацией, неприкрыто растратила родной пожертвование править светскую беседу. Когда ваш покорнейший слуга говорила, мне казалось, что она грубо далеко. Она задавала вопрос, а затем при помощи цифра минут его повторяла, чисто ей не удалось подавить в памяти ответ. И у меня даже если промелькнула мысль, а не увлеклась ли она, грешным делом, антидепрессантами. Лили не сводила с миссис Трейнор глаз, личико девочки было как открытая книга, а я сидела посреди ними, нераздельно поголовный обжимок нервов, и ждала развязки.

Я трещала без умолку, вещая в пустоту. Рассказывала о своей жуткой работе, о жизни во Франции, о том, что у родителей по сию пору прекрасно, спасибо, – одним словом, несла всякую околесицу, лишь бы расстроить сие ужасное, тягостное молчание, которое неминуемо возникало в комнате любой раз, как я затыкалась. Скорбь госпожа Трейнор плотным саваном накрыла ее микроскопичный дом, лишая внутренние резервы не только говорить, но и дышать. И если грусть добавило мистеру Трейнору седых чёлка и пару лишних морщин, то миссис Трейнор оно поглотило целиком, не оставив и следа от той энергичной, гордой женщины, которую аз многогрешный в оны годы знала.

– И что привело вы в наши места? – напоследках спросила она.

– Э-э-э… Да так, навещали друзей, – ответила я.

– А откуда ваша сестра побратанец друга знаете?

– Я… Я когда-то была знакома с отцом Лили, – потупилась я.

– Как мило, – заметила обращение Трейнор, и мы с Лили, стесненно улыбнувшись, в любви и согласии переглянулись.

Я смотрела на Лили, ожидая, что она ми поможет, но Лили якобы оцепенела: вкруг себя взирать очами на страдания этой прекрасный пол было за пределами ее сил.

Мы выпили по второй чашке чая и в третий, а возможно и в четвертый, раз похвалили хиранива госпожа Трейнор, и я всегда пора старалась отпугнуть от себя неприятное чувство, что хозяйка у себя терпит наше пребывание из последних сил. Мы были тогда лишними. Хорошее тренировка не позволяло госпожа Трейнор передавать близкие чувства, но она приметно мечтала побыстрее остаться в одиночестве. Об этом многозначаще свидетельствовали ее жесты, вымученные улыбки, безуспешные попытки сыграть на руку разговор. Я не сомневалась: как только наша сестра откланяемся, она съежится в кресле или поднимется к себе спальню, где свернется в клубок на кровати.

А затем моя персона заметила одну странность: полное неприбытие фотографий. Если сначала в Гранта-хаус кругом стояли детские фотка Уилла и Джорджины (на пони, на горнолыжных курортах) и всей их семьи, в томик числе и дальних родственников, то в этом крошечном коттедже вместе не было ни одного снимка. Маленькая бронзовая болванчик лошади, гуашь с какими-то гиацинтами. И ни одного портрета. Я заерзала на стуле, полагая, что, бытовать может, упустила самую малость из виду. Возможно, отпечаток стоят на подоконнике или на столике в дальнем углу. Но нет, летник был ни капельки безликим. Я подумала о собственной квартире и о своих неудачных попытках обернуть ее в некое схожесть настоящего дома. И внезапно почувствовала себя опустошенной и полностью разбитой.

Уилл, что ты с нами со всеми сделал?

– Луиза, нам, наверное, уже пора. – Лили демонстративно посмотрела на часы. – Ты ведь хозяйка говорила, что не хочешь попасть в пробку.

Я удивленно уставилась на нее:

– Но…

– Ты сказала, что мы не станем задерживаться, – звонким голосом отчеканила Лили.

– О да. Движение тогда ужас плотное, – поднялась с места обращение Трейнор.

Я сердито посмотрела на Лили и уже открыла рот, с намерением возразить, но тут зазвонил телефон. Миссис Трейнор вздрогнула, словно бы данный дребезжание был ей незнаком. Она растерянно посмотрела на нас, открыто мучаясь сомнениями, стоит ли захватывать трубку. А затем, если не реагировать на звонок ранее следственно просто-напросто неприлично, она извинилась и прошла в другую комнату, с целью ответить.

– Что ты делаешь? – наехала аз многогрешный на Лили.

– Мне кажется, так нельзя, – с несчастным видом ответила Лили.

– Мы не можем уйти, не сказав ей правды.

– Я не могу. Не сегодня. Это все как-то…

– Да, я согласна, тебе немедленно страшно. Но, Лили, постойте на нее. Мне кажется, что, коли твоя милость скажешь правду, ей действительно довольно легче. Ну так что?

У Лили от удивления расширились глаза.

– Какую правду ваш брат хотите ми сказать? – Миссис Трейнор застыла как каменная у двери в маленькую прихожую. – Что именно вас требуется ми сообщить?

Лили посмотрела на меня, дальше перевела представление на миссис Трейнор. Я почувствовала, как время точно бы остановилось. Лили проглотила кусок в горле и выставила будущий подбородок:

– Что я ваша внучка.

– Моя… кто? – символически помолчав, спросила госпожа Трейнор.

– Я дочь Уилла Трейнора.

Ее слова эхом разнеслись по маленькой комнате. Миссис Трейнор перевела на меня взгляд, примерно желая проверить, не разыгрываем ли мы ее.

– Но… сего не может быть.

Лили уязвленно попятилась.

– Миссис Трейнор, я понимаю, что это для вас неподдельный шок… – начала я.

Но миссис Трейнор меня не слышала. Она свирепо уставилась на Лили:

– Откуда у моего сына могла приняться дочь, о которой аз многогрешный шиш не знала?

– Потому что-нибудь мамашенька никому не говорила, – прошептала Лили.

– Все это время? Как такое могло задерживаться тайной до сей времени сие время? – Миссис Трейнор повернулась ко мне. – А вы знали об этом?

Я судорожно сглотнула:

– Именно оттого мы вас и написала. Лили сама меня нашла. Ей не терпелось прознать о своей семье. Миссис Трейнор, мы вовсе не желаем принести вас боль. Просто Лили хотела войти в сила вопроса с бабушкой и дедушкой, а с мистером Трейнором получилось не совсем удачно…

– Но Уилл бы кровь из носу ми сказал, – покачала головой госпожа Трейнор. – Я это решительно знаю. Он ведь был моим сыном.

– Если ваша милость ми не верите, я готова выбиться из сил рождение на генетический анализ, – скрестив цыпки на груди, заявила Лили. – Но мне от вас ни плошки не нужно. Я не собираюсь у вас быть и вообще. У меня поглощать собственные деньги, коли сие то, о чем ваш брат думаете.

– В данный час пишущий эти строки ни о чем не… – основные положения госпожа Трейнор.

– И не надо эдак в страхе на меня смотреть, – перебила ее Лили. – Словно аз многогрешный происхождение заразы, которую вам нечаянно подцепили. Нет, я ваша внучка. Чтоб ваш брат знали. Господи!

Миссис Трейнор неторопливо опустилась на стул, прижав трепещущую руку ко лбу.

– Миссис Трейнор, вам нехорошо?

– Не уверена, что я… – Миссис Трейнор закрыла бельма с таким отрешенным видом, так сказать до отказа и полностью ушла в себя.

– Лили, думаю, нам пора. Миссис Трейнор, я оставлю вы боец своего телефона. Мы вернемся, от случая к случаю вам успокоитесь и на досуге со спокойной совестью всё-таки обдумаете.

– Говори за себя. Я не собираюсь семо возвращаться. Она считает меня лгуньей. Господи! Ну и семейка!

Лили окинула нас презрительным взглядом и ринулась к выходу, по дороге опрокинув попавшейся ей на пути ореховый столик. Я поспешно подняла подзеркальник и аккуратно поставила инверсно упавшие серебряные коробочки. Повернувшись к миссис Трейнор, я увидела, что черты ее лица исказились от потрясения.

– Простите, госпожа Трейнор. Я честно пыталась предварить вам до нашего приезда.

На улице оглушительно хлопнула дверка машины.

Миссис Трейнор горько вздохнула:

– Я не читаю писем бог ведает от кого. Мне приходили письма. Гнусные письма. В которых говорилось, что я… И теперь аз многогрешный на них не отвечаю. Там нет ничего, что я бы хотела услышать. – Она казалась растерянной, и старой, и очень хрупкой.

– Простите. Мне очень жаль. – Я схватила сумочку и бросилась вон.


Когда ваш покорнейший слуга села в машину, Лили сумрачно сказала:

– Только ни плошки не говори. Просто помолчи. Договорились?

– Зачем твоя милость сие сделала? – Я села за руль, зажав ключи в кулаке. – Зачем требуется было однако портить?

– Как только возлюбленная на меня посмотрела, я сразу поняла, что она обо мне думает.

– Она мать, которая беспричинно и не оправилась потом убыток сына. А мы лишь только сколько нанесли ей небывалый удар. И ты наехала на нее, как танк. Неужели грешно было ничтоже сумняшеся подождать, нонче возлюбленная не переварит произошедшее? Почему твоя милость всех от себя отталкиваешь?

– А что ты, окаянный возьми, обо мне знаешь?!

– Знаю достанет и могу неустрашимо утверждать, что ты сознательно разрушаешь взаимоотношения с любым, кто с тобой сближается.

– Господи боженька мой! Ты что, вторично о своих дурацких колготках?! Где уж тебе понять! Ты вообще не разбираешься в человеческих отношениях. Сидишь сидмя в своей убогой квартире, гораздо сам черт не заходит. Твои шнурки как пить отдать считают тебя неудачницей. У тебя труба тонка пусть даже распихать самую жалкую работу в мире.

– Ты не представляешь, как трудно в наше момент отрыть работу. Так что не надо ми говорить…

– Ты неудачница! И что до этих пор хуже, ты неудачница, которая считает себя имеет право брать на буксир обитать других. А кто дал тебе такое право? Ты сидела у папиной кровати, смотрела, как он умирал, и ничего не попыталась сделать. Ничего! Так что моя особа здорово сомневаюсь, что ты хоть крошечку разбираешься в том, как надо себя вести.

Тишина в машине была экий оглушительной, что у меня, казалось, заложило уши. Я сидела, твердолобо уставившись на руль. И ждала, от случая к случаю ко мне вернется дарование обычно дышать.

Затем ваш покорнейший слуга завела мотор, и мы в гробовом молчании проехали безвыездно сто двадцать миль до моего дома.

Глава 15

Следующие небольшую толику дней ваш покорный слуга на деле не видела Лили, что меня совершенно устраивало. Но крошки и грязные чашки, которые автор этих строк находила, возвращаясь с работы домой, говорили о том, что она так же обретается у меня. Пару в один из дней ваш покорнейший слуга чувствовала странные флуктуации в воздухе, можно подумать в мое за глаза происходило кое-что такое, чему ваш покорный слуга не могла поддернуть точного определения. Но все оставалось на своих местах, синь порох дополнительно не изменилось, и свои смутные подозрения автор этих строк отнесла про сложности сосуществования в одной квартире двух не ладящих в кругу лицом людей. Впервые за все сие эпоха моя персона позволила себя признаться, что снова хочу населять в одиночестве.

Я позвонила сестре, и у нее хватило деликатности ни разу – ну разве ась? сам по мнению себе раз – не сказать мне: «Я же тебе говорила!»

– В этом-то и заключается основная предмет внимания родителей, – заявила он, неизвестно почему причислив меня к числу родителей. – По идее, ты должна бытийствовать невозмутимой, понимающей, вежливой особой, способной совладать с любой ситуацией. Но иногда, от случая к случаю Том грубит или я валюсь с ног, мне хочется пропустить стопаря дверью или дать волю чувствам и обозвать его мелким засранцем.

Что было вовсе под самым носом от истины, благодаря чего который у меня возникали на одно лицо чувства.

А на работе условия шли из рук чтоб уходим твоей здесь отнюдь не было плохо, и, с целью раскрутить себя кататься в аэропорт, приходилось играть песни по дороге песенки из шоу.

Ну а еще был Сэм.

О котором пишущий эти строки не насчет частностей не вспоминала.

Я не вспоминала о нем по утрам, смотря в зеркало на свое обнаженное тело. Не вспоминала его шуршики на своем теле, его пальцы, скользящие по моим багровым шрамам, вследствие чего те, конечно, не делались не столь заметными, но зато становились фрагментарно нашей общей истории и тем самым чем-то удивительным. Не вспоминала, как одним коротким к вечеру ваш покорнейший слуга потеряла голову и снова почувствовала себя живой. Не вспоминала о нем, нет-нет да и смотрела на влюбленные пары, что, обнявшись, проверяли билеты на самолет, на котором отправлялись в романтическое странствование или какое-нибудь экзотическое полоса подальше отсюда, с намерением начать необузданным сексом. Не вспоминала о нем по дороге на работу и с работы, рано или поздно мимо с воем проезжала «скорая». Что случалось бессчетное количество раз. И я, естественно, не вспоминала о нем, сидя к вечеру на диване накануне экраном телевизора с каким-нибудь тупым шоу, фабула которого потом я, уж на что убей, не смогла бы пересказать, и чувствуя себя самой одинокой порнушницей-пикси на свете.


Позвонил Натан и оставил депеша с просьбой перезвонить. Я сомневалась, что мне захочется выслушивать о его потрясающей жизни в Нью-Йорке, и отложила взаимный звонок на потом, жестко предвидя при этом, что вряд ли стану перезванивать. Я получила эсэмэску от Тани, где говорилось, что они вернулись из отпуска на три дня до тех пор ради каких-то служебных дел Фрэнсиса. А еще звонил Ричард. Он сообщил, что с понедельника по пятницу ми придется нести протоколы и заботы в ночную смену. И, Луиза, пожалуйста, не опаздывайте. Еще раз в долгу напомнить, что у вас сейчас было последнее предварение .

И в результате пишущий эти строки сделала единственное, что пришло ми в голову, а именно отправилась до дому в Стортфолд, врубив музыку на полную громкость, с целью не оставаться тет-а-тет со своими мыслями. В душе аз многогрешный была пусть даже благодарна своим родителям. Сейчас ваш покорнейший слуга как никогда живо ощущала пуповину, связывающую меня с родительским домом, где меня завсегда ждали домашний устроенность и воскресный еда на столе.


– Ланч?! – брюзгливо выпятив хлебоприемник и сложив грабли на животе, воскликнул папа. – О нет! Теперь у нас не бывает воскресного ланча. Ланч – это признак патриархального ига. – (Дедушка пискливо кивнул из своего угла.) – Нет-нет! Никакого ланча. Теперь по воскресеньям автор едим сэндвичи. Или суп. Суп, очевидно, не противоречит идеям феминизма.

Трина, занимавшаяся за обеденным столом, выкатила на него глаза:

– По воскресеньям родимая ходит в класс поэзии в Образовательном центре для взрослых. И за это эпоха возлюбленная вряд ли успела обратиться в Андреа Дворкин [16] .

– Вот видишь, Лу? Теперь от меня ждут понимания, что такое феминизм, а эта Андреа Дворкин лишила меня чертова воскресного ланча.

– Папа, ты слишком драматизируешь.

– Это я-то драматизирую?! Воскресенье – семейственный день. И у нас потребно являться семейственный выходной ланч.

– Мама отдала семье всю свою жизнь. Почему твоя милость не позволяешь ей выкроить уж на что какое-то период себя самой?

Папа ткнул в сторону Трины сложенной газетой:

– Твоя работа. Мы с твоей мамочкой были абсолютно счастливы, на срок твоя милость не начала внушать ей, что это не так. – (Дедушка утвердительно кивнул.) – У нас в настоящий момент по сию пору нецензурно кувырком. И я аж голубой унитаз не могу удобно взглянуть без того, дабы возлюбленная не назвала рекламу йогурта сексистской. И это у нее сексистское, и то у нее сексистское. А когда автор принес от Эда Палмера к себе газету «Сан», ради придавать значение чему спортивные странички, она швырнула ее в огонь по поводу страницы три [17] . Час от часу не легче. Я теперь весь не знаю, что она в следующий крат выкинет.

– Всего одно двухчасовое занятие, – не отрываясь от книг, приветно заметила Трина.

– В воскресенье.

– Папа, все в твоих руках. Я серьезно, – вмешалась моя персона в разговор.

– Что? – опустил зенки папа. – Что?

– Твои руки… – продолжила я. – Они же тебе не для красоты даны. – (Папа нахмурился.) – Почему бы тебе самому не приготовить ланч? Сделай маме реприманд к ее возвращению.

У папы от возмущения ставни полезли на лоб.

– Чтобы ваш покорный слуга готовил выходной ланч! Чтобы я?! Луиза, я женат уж с тридцатник лет. И я не буду изготовлять чертов ланч! Мы так не договаривались! Я на это не подписывался! До чего я докатимся, если бы в воскресный день я, нацепив передник, буду фильтровать картошку?! Разве сие справедливо?

– Папа, это современная жизнь.

– Современная жизнь. И ты туда же! – рассердился батя и направился к двери в сад. – Спорим, твоему чертову мистеру Трейнору готовят выходной ланч. Эта его девушка контия безошибочно не феминистка.

– А… Тогда, папа, тебе нужно ютиться в замке. У кого снедать замок, тому феминизм не страшен.

Мы с Триной таково и покатились со смеху.

– Я вам видишь сколько скажу. Теперь ми понятно, с каких щей у вас обоих блистает своим отсутствием парней.

– Ой-ей-ей! Красная карточка! – Мы с Триной чохом подняли ввысь правую руку.

Папа в сердцах взмахнул газетой и протопал в сад.

Трина наградила меня лукавой ухмылкой:

– Если честно, я собиралась порекомендовать ему состряпать ланч. Но… теперь?

– Ну, я не знаю. Мне бы не хотелось оказывать помощь укреплению патриархального ига.

– Тогда в паб?

– Отлично. Сейчас отправлю маме эсэмэску.

Как оказалось, моя мама лишь только в пятьдесят полдюжины азбука выходить из своей скорлупы, поначалу неуверенно, чисто рак-отшельник, но затем, несомненно, с растущим энтузиазмом. Она годами не выходила одна из дому, довольствуясь своими скромными владениями, ограниченными стенами нашего домика с тремя с половиной спальнями. Но после нескольких недель в Лондоне, при случае маме пришлось приглядывать за мной в больнице, она вдруг осознала, что способна на большее. Мама стала просматривать феминистские тексты, которые Трина получила в колледже в группе по повышению готовности к гендерно-ролевым стрессам. И в результате под действием алхимии сих двух событий у мамы наступило пробуждение. Она продралась насквозь книги «Второй пол» [18] и «Я не боюсь летать» [19] , осилила книга «Женщина-евнух», а прочитав «Женскую комнату» [20] , была в экий степени потрясена явной параллелью со своей жизнью, что четыре дня весь не подходила к плите, прекратив забастовку только лишь тогда, когда-никогда обнаружила дедушкины тайные продовольственные запасы, состоявшие из четырех упаковок черствых пончиков.

– У меня целое не выходят из головы фразы твоего Уилла, – сказала мама, эпизодически ты да я уселись за столиком в саду паба, с тем видеть, как Том скачет, сталкиваясь головами с другими детьми, по надувному замку. – У тебя всего лишь одна жизнь. Он ведь тебе в такой мере говорил? – На маме была ее обычная синяя блузка с длинным рукавом, но волосы возлюбленная в одно идеал время нетрадиционно затянула назад, что чрезвычайно ее молодило. – Вот и я хочу появиться в нужный момент выработать как можно больше. Например, крошечку подучиться. И время от времени все же скидывать резиновые перчатки.

– Папа писает крутым кипятком.

– Следи за языком.

– Это все за сэндвича. Хотя его последняя ганшпуг в колеснице не заставляет сороковушка дней быть влюбленным по пустыне Гоби в поисках еды.

– И вообще, это всего-навсего десятинедельный курс. Ничего, перебьется, – отрезала мамусечка и, откинувшись на спинку стула, наблюдательно на нас посмотрела. – Ну разве сие не чудесно? По-моему, мы не собирались втроем… пожалуй, с тех пор, в отдельных случаях ваша сестра были покамест подростками и я брала вы в субботу в походы по магазинам.

– А Трина бессменно ныла, что магазины – печаль зеленая.

– Да. Но исключительно потому, что Лу любила благотворительные заведения, где пахло чужими потными подмышками.

– Приятно видеть, что ты опять-таки носишь любимые вещи, – комплиментарно кивнула мама.

И действительно, я надела ярко-желтую футболку в надежде, что она придаст ми сильнее бодрый вид.

Они спросили о Лили, и я ответила, что она вернулась к своей матери, но девочка баста трудная, и мама с Триной кивнули, переглянувшись, точно бы не кто иной сие и ожидали от меня услышать. Я не стала повествовать им о миссис Трейнор.

– Вся эта хроника с Лили достаточно странная. И я не слишком высокого мнения о ее матери. Какая нормальная мамаша доверит своего ребенка чужому человеку?!

– Кстати, маменька однако да говорит, – заметила Трина.

– И потом, Лу, эта твоя работа. Мне не нравится, что ты порхаешь за стойкой бара почти что зачем голышом. Чем-то смахивает на… Как называлось в таком случае заведение?

– «Хутерс» [21] , – подсказала Трина.

– Никакой сие не «Хутерс». Это аэропорт. И мои сиськи верно упакованы.

– Да ее титьки на фиг никому не нужны, – добавила Трина.

– Но разносить спиртное в таком костюме – чистой воды сексизм. Если твоя милость как сим хочешь заниматься, тут почему бы не устроиться на работу… ну, я не знаю… например, в парижский Диснейленд. В костюме Минни-Маус или Винни Пуха тебе хоть не пришлось бы выказывать ноги.

– И вообще, после двуха возраст тебе стукнет тридцать, – заявила сестра. – Минни, Винни или Нелл Гвинни [22]  – выбирай сама.

– Что ж… – начала я, в отдельных случаях официантка принесла нам цыпленка с чипсами. – Я об этом думаю. И да, ты права. Начиная с сегодняшнего дня постараюсь развиваться дальше. Пожалуй, сосредоточусь на своей карьере.

– Не могла бы твоя милость сие повторить? – Сестра принялась нарезать цыпленка мелкими кусочками для Тома.

Шум в саду до сей времени лишше усилился.

– Сосредоточусь на своей карьере, – уже громче повторила я.

– Нет. Свои языкоблудие о том, что я права. По-моему, свежий единовременно твоя милость говорила сие в девяносто седьмом году.

Мы провели в пабе чуть ли не полдня, безотказно игнорируя папины до сей времени побольше раздраженные эсэмэски с вопросом о том, куда-нибудь сие наш брат запропастились. Мама и мы с Триной наконец-то сидели вкупе на равных, как все нормальные люди, вели старшие разговоры, и нам с сестрой впервинку в жизни не давали указаний свыше, что делать или как себя вести. Наоборот, оказалось, что мнение и жизненная должность каждой из нас интересует остальных, что наш брат как осадки на голову обнаружили, что можем шалить совершенно другую предназначение по сравнению с отведенными нам в семье, где одна считалась башковитой, вторая – безалаберной, а третья – домовитой.

Это было ахти странное чувство: понимать в маме и сестре не просто родственников, которых не выбирают, а живых людей с их чувствами и переживаниями.

– Мама, – сказала мы немного спустя позднее того, как Том, доев цыпленка, вновь побежал играть, и за пять минут до того, как он, к нашему стыду, вывел поддельный стопор из строя до конца дня, – а ты ни в жизнь не переживала, что не сделала карьеру?

– Нет, дорогая. Мне нравилось оказываться мамой. Действительно нравилось. Но за последние банан возраст столько общей сложности случилось. Тут волей-неволей задумаешься. – (Я терпеливо ждала продолжения.) – Я читаю обо всех сих отважных женщинах, которые изменили мир, повлияв на поступки и мысли людей. А потом смотрю на себя и думаю… будет ли кому-нибудь даже маленько не все равно, коли меня снег держи голову не станет.

Мама произнесла свою тираду ровным голосом, но я подумала, что сложившаяся замес огорчает ее сильнее, чем кажется, но она тщательно сие скрывает.

– Мама, нам не все равно, – успокоила ее я.

– Похоже, в этой жизни ваш покорный слуга заключая ни на что не могла повлиять, да? Вот и я приблизительно считаю. Я была во всех отношениях довольна. Но я число полет делала всего только одно дело, а теперь книги, которые моя персона читаю, телевизор, газеты – словом, все, все, все говорит мне, что это был мартышкин труд.

Мы с Триной удивленно переглянулись.

– Мама, это вовсе не мартышкин труд. По крайней мере, для нас, – сказала я.

– Спасибо, вы добрые девочки.

– Нет, я серьезно. Ты… – Неожиданно автор этих строк подумала о Тане Хотон-Миллер. – С тобой я чувствовали себя в безопасности. И были уверены, что нас любят. Мне нравилось рекуперироваться восвояси и знать, что ты немного погодя нас ждешь.

Мама накрыла мою руку своей:

– Ничего, я в порядке. И я горжусь вами обеими. Тем, что каждая из вас ищет свою отвали в жизни. Правда. Но сейчас ми нужно малость предуготовить для себя. И это до боли увлекательное занятие. Честное слово. Я люблю читать. Миссис Дин из библиотеки звонит ми любой раз, эпизодически появляется что-нибудь такое, что может меня заинтересовать. Теперь у меня на очереди работы американских феминисток новой волны. Кстати, у них очищать жуть интересные теории. – Мама исправно сложила бумажную салфетку. – Но я искренне желаю, с целью они прекратили в конечном счете дружок с другом спорить. Иногда ми что-то около и хочется столкнуть их лбами.

– А… твоя милость как прежде не бреешь ноги?

Кажется, я зашла через силу далеко. Мама вмиг замкнулась и окинула меня потухшим взглядом.

– Иногда необходимо время, ради у тебя открылись лупилки на явные признаки угнетения. Я сказала вашему отцу и теперь повторяю вам, девочки, что побрею коньки только лишь тогда, рано или поздно спирт пойдет в салон, где цветущая новобрачная деваха обмажет ему айда горячим воском, а затем сдерет всю эту красоту.


Солнце, как кусок желтого масла, медленным темпом таяло в небе над Стортфолдом. Я задержалась у родителей дольше, чем собиралась. Наконец ваш покорный слуга попрощалась со своей семьей, села в машину и поехала в Лондон. Теперь ми казалось, лже- моя персона вновь обрела твердую почву под ногами. После эмоциональных взлетов и падений прошлой недели было по кайфу отлежаться душой в нормальной обстановке. Да и немного отключиться ми в свою очередь не мешало. Трина, не привыкшая изображать домашние слабости, призналась, что, наверное, останется до старости считать галок в одиночестве, отмахнувшись при этом от маминых заверений, что она «просто роскошная женщина».

– Но я мать-одиночка, – сказала она. – А что до сей времени хуже, я совершенно не умею флиртовать. Я при всем желании не смогу обычно порисоваться с парнем, хоть коли Луизка короче не двигаться у него за спиной с плакатом, где написано, что надо говорить. Всех мужчин, с которыми автор этих строк встречалась в последние неудовлетворительно года, бука существование у меня ребенка, или же им нужно было от меня одно…

– Ой нет… – основные положения мама.

– …бесплатный внушение по бухгалтерской отчетности, – закончила Трина.

И, посмотрев на сестру со стороны, я неожиданно ее пожалела. Она была вовсе права. Как бы ведь ни было, счастье поднесла ми напрямую на блюдечке безраздельный укомплектование несомненных преимуществ: приватизированный хата и какое-никакое, но будущее, свободное от обязательств. Единственное, что меня останавливало, была мы сама. И сам факт, что Трина не испытывала горечи по поводу наших неравноценных шансов, не мог не впечатлять. Я даже обняла ее на прощание. Сестра капелька опешила, потом, заподозрив какой-то подвох, на всякий происшествие проверила, нет ли у нее на спине бумажки с надписью как «Пни меня!», но затем расслабилась и обняла в ответ.

– Приезжай погостить, – сказала я. – Нет, правда. Поживи у меня. Сходим на танцы. Я знаю единодержавно атомный клуб. А мама присмотрит за Томом.

Сестра расхохоталась и, если аз многогрешный завела мотор, захлопнула калитка машины.

– Ну да. Ты танцуешь? Неужто такое возможно?

Я тронулась с места, а она до этого времени до этих пор продолжала хохотать.


Шесть дней через пишущий эти строки вернулась до дому затем ночной смены – и попала в ночной масса в собственной квартире. Пока моя особа поднималась по лестнице, награду привычной тишины до меня доносились отдаленные громыханье хохота и неритмичное кашляние музыки. Я замерла, на секунду решив, что у меня галлюцинации от усталости, а затем открыла дверь.

Прямо с порога ми в нос шибанул вонь травки, в таковский степени сильный, что я непроизвольно задержала дыхание. Я медленно вошла в тускло освещенную гостиную и превратилась в соляной столб, не силах принять на веру картине, представшей моим глазам. Лили лежала пластом на диване, короткая юбчонка задрана чуть ли не до пупа, во рту плохо связанный косячок. На полу около с диваном простерлись двоечка молодых человека, что айсберги в море бутылок, пустых пакетиков из-под чипсов и одноразовых полистироловых стаканчиков. А еще на полу сидели двум девочки того же возраста, что и Лили; одна, с туго затянутыми в хвост волосами, смотрела на меня, удивленно подняв брови, словно бы собираясь спросить, а что сие пишущий эти строки здесь, собственно, делаю. Из стереосистемы грохотала музыка. Судя по пустым банкам из-под пива и переполненным пепельницам, Никта была долгой.

– Ой! – раздуто громогласно воскликнула Лили. – При-иве-е-ет!

– Что ты такое творишь?!

– Да мы шелковица зависали рукой подать и типа пропустили крайний автобус, вот я и подумала, что мы можем тотально пробыть у тебя. Ты ведь не против, а?

Я была до тех пор ошарашена, что не сразу обрела приношение речи.

– Нет! – отрезала я. – На самом деле возражаю.

– Ой-ей-ей! – зашлась в идиотском смехе Лили.

Я осталась не двигаться на пороге, бросив сумку на пол. Я оглядела доминирующий в гостиной бардак:

– Все! Вечеринка окончена! Даю вам пяток минут, дай тебе за собой прибрать. А потом выметайтесь!

– Господи! Я так и знала. Теперь твоя милость начнешь занудствовать! Я так и знала! – Лили с трагическим видом вновь откинулась на подушки.

Ее речь была невнятной, движения заторможены под действием… Чего? Наркотиков? Я продолжала ждать. Короткую, но крайне напряженную одну минуту парень в упор смотрели на меня, откровенно оценивая, стоит ли им вставать, или можно и дальше сидеть.

Одна из девиц с шумом втянула в себя воздух.

– Четыре минуты, – как на блюдце произнесла я. – Все. Время пошло.

Быть может, мой праведный негодование придал ми властности. Быть может, они только с виду были такие храбрые. Но они медленно, одиночный за другим, поднялись на ноги и проскочили мимо меня в сторону входной двери. Парень, замыкавший шествие, уже в дверях демонстративно поднял руку с банкой пива, а затем швырнул банку на пол, в результате что пивчелло растеклось по стене и ковру. Я пинком лапти захлопнула за ними портун и подняла банку. К тому времени, как я добралась до Лили, меня просто-напросто трясло от гнева.

– Что, черт бы тебя побрал, ты себе позволяешь?!

– Блин! Всего лишь только серия друзей, было бы о чем говорить.

– Лили, это не твоя квартира. И ты не имеешь права, когда-когда вздумается, цитировать семо людей…

И тут меня кажется осенило. Я вспомнила странное парестезия непорядка, которое у меня появилось потом возвращения на флэт неделю назад.

– Боже мой, ты уже делала такое раньше, да? На прошлой неделе? Ты приводила семо гостей и свалила преддверие моим приходом.

Лили несуразно поднялась на ноги. Одернула юбку и провела рукой по спутанным волосам. Косметика около гляделки размазалась, на шее – то ли кровоподтек, то ли засос.

– Господи! Ну почему твоя милость век устраиваешь столько шума ради ерунды? Просто знакомые ребята. Только и делов.

– В моем доме.

– Это трудно прозвать домом, что ли нет? Никакой мебели, все совершенно безликое. Нет даже картин на стенах. Не квартира… а гараж. Гараж без машины. На автозаправках и то от времени до времени случается уютнее.

– Квартира моя. Как хочу, так и живу. И тебя сие не касается.

Лили неслышно рыгнула и помахала под ртом ладошкой.

– Фу! Воняет кебабом. – Она прошлепала на кухню, где, распахнув дверцы всех шкафчиков, только лишь в третьем из них нашла стакан. Налила воды и, сделав большущий глоток, продолжила: – И у тебя инда недостает нормального телика. Уж не знаю, у кого без дальних слов позволяется повстречать киноискусство восемнадцать дюймов.

Я принялась присматривать с пола банки и запихивать их в первый попавшийся под руку пластмассовый мешок.

– Итак, кто это был?

– Без понятия. Просто люди.

– Ты не знаешь?

– Ну, предположим, друзья, – яростно передернула плечами Лили. – Люди, с которыми наша сестра клубимся.

– Так вы познакомились в клубе?

– Угу. Клубимся. Брр! Брр-брр! Мне кажется, ты сейчас сознательно тупишь. Да. Друзья, которых пишущий эти строки встретила в клубе. То, что обычай у нормальных людей. Понимаешь? Иметь друзей, с которыми дозволительно уродиться развлечься.

Она швырнула микрофон в тазик для мытья посуды, где он звучно треснул, и, наградив меня уничтожающим взглядом, вышла из кухни.

И у меня врасплох екнуло сердце. Я ринулась в свою комнату, выдвинула дорсальный чемодан комода и принялась как в лихорадке рыться в белье в поисках ювелирной коробочки с бабушкиной цепочкой и обручальным кольцом. Потом остановилась и сделала углублённый вдох, пытаясь вразумить себя, что все работа в моем паническом состоянии и именно вследствие чего пишущий эти строки не вижу коробочку. Конечно возлюбленная там. Куда ей деться? Я принялась выламывать имущество из ящика, тщательно проверяя каждую из них, а затем швыряя на кровать.

– Они сюда входили?! – крикнула я.

В дверях спальни появилась Лили.

– Ты о чем?

– Твои друзья. Они входили ко мне в спальню? Где мои драгоценности?

– Драгоценности?

– О нет! О нет! – Я начала выдвигать безвыездно ящики подряд, вываливая их содержание на пол. – Где они? О нет! А где моя количество для экстренных нужд?! – Я повернулась к Лили. – Кто это был? Как их зовут? – (Лили мгновенно притихла.) – Лили!

– Я н-не знаю.

– Как это твоя милость не знаешь? Ты же говорила, они твои друзья.

– Просто… знакомые из клуба. Митч. И… Лиз. Нет, не помню.

Я бросилась к входной двери, бурей промчалась по коридору и кубарем скатилась по лестнице. Но к тому моменту, как я оказалась у парадной двери, на улице уже, естественно, ни одной души не было. И только запоздалый автобус, сияя огнями, шаг за шаг уплывал по темной дороге в сторону Ватерлоо.

С минуту аз многогрешный не мудрствуя лукаво стояла на пороге, пытаясь отдышаться. Затем закрыла глаза, так чтобы подавить слезы, а когда до меня дошло, что именно моя персона потеряла, расслабленно уронила руки. Бабушкины ошейник и тонкая золотая цепочка с кулоном, которые мы помнила с детства. И сейчас автор уж знала, что больше ввек их не увижу. В нашей семье было ничуть бедно вещей, передававшихся по наследству, а теперь и этого не осталось. Я медленно повернулась и устало поплелась наверх.

Когда пишущий эти строки открыла плита в квартиру, Лили ждала меня в прихожей.

– Мне очень жаль, – тихомолком сказала она. – Я не знала, что они могут аннектировать твои вещи.

– Уходи, Лили, – бросила я.

– Они казались достижимо милыми. Мне надо было подумать…

– Я отработала настоящее тринадцать часов. А сейчас мы хочу понять, что именно пропало, а потом растянуться спать. Твоя маманюшка еще вернулась из отпуска. Так что отправляйся-ка твоя милость выгодно отличается к себе домой.

– Но я…

– Нет, с меня довольно. – Я медленно выпрямилась и перевела дух. – Знаешь, в чем земля и небо средь тобой и твоим отцом? Даже если ему было отнюдь плохо, он никогда не вел себя по-свински.

Она посмотрела на меня так, лже- аз многогрешный ударила ее, но мне было наплевать.

– Я сыта по горло, Лили. – Я достала из кошелька двадцатифунтовую банкноту и протянула ей. – Вот. Тебе на такси.

Она посмотрела на деньги, потом – на меня и тяжело сглотнула. Провела рукой по волосам и понуро прошла в гостиную.

Сняв куртку, я посмотрелась в зеркало над комодом. Вид у меня был – красивей в гроб кладут. Бледная, измученная и разбитая.

– И оставь ключи! – крикнула я.

В квартире таким образом ужас тихо. Затем звякнули ключи, брошенные на кухонный прилавок, хлопнула входная дверь – и Лили исчезла.

Глава 16

Уилл, я все испортила.

Я задумчиво поджала коленки к груди. И попыталась представить, что сказал бы Уилл, если бы увидел меня сейчас, но я лишше не слышала его голоса у себя в голове, и от этого ми следственно абсолютно грустно.

Что мне ныне делать?

Я поняла, что больше не могу удерживаться в квартире. Мне вдруг показалось, предлогом симпатия окончательно пропиталась моими проблемами. Поощрительный приз, кто мы профукала. Хотя ужели не запрещается было вычислять своим домом квартиру, которая досталась тебе неправедным путем? Пожалуй, нужно ее загнать и вложить денежка во что-нибудь другое. Но тогда идеже ми жить?

Я подумала о своей работе, о рефлекторных спазмах в животе при звуках кельтской свирели аж по телевизору, о Ричарде, с его особым задаром приневолить меня прочитать собственную никчемность.

Я подумала о Лили, отметив про себя, как ужасно давит тишина, если твоя милость знаешь, что в доме, опричь тебя, ни одной живой души блистает своим отсутствием и не будет. Интересно, где она сейчас? Но об этом выгодно отличается не вспоминать.


Дождь понемногу шел на убыль, слабея чуть ли не сконфуженно, точно бы ненастная не могла дельно понять, что на нее внезапно нашло. Я оделась, пропылесосила квартиру, вынесла мешки с мусором, напоминавшим о вчерашней вечеринке. И отправилась на цветочный рынок, в основном затем, с целью было нежели заняться. Всегда выгодно излишний присест вылезть из дому , говорил Марк. Я решила отдаться в веселую суету Коламбия-роуд, с ее яркими цветочными лотками и толпами покупателей. Я нацепила на лицо улыбку, не на шутку напугав тем самым Самира, от случая к случаю покупала у него пепинка («Черт, ты что, обкурилась?»), и нырнула в море цветов.

Я заказала себя кофейло-помойло в маленькой кофейне, села за столик и принялась приглядывать за бурлящей жизнью рынка насквозь запотевшую витрину, истово игнорируя оный факт, что я в этом месте одинарный один посетитель. Затем прогулялась по мокрому рынку, вдыхая терпкие, пьянящие благовония лилий, любуясь бутонами пионов и роз, украшенными стеклянными бусинками дождя, и в результате купила комплект георгинов, и при этом меня не покидало ощущение, мнимый автор играю какую-то чужую роль. Я стала фигурой с рекламы: перестарок городская барышня в погоне за лондонской мечтой.

И я пошла домой, бережно держа в руке георгины и по возможности стараясь не хромать, и все сие времена у меня в голове звучал докучный голос: Ой, и кого твоя милость сим хочешь обмануть?


Унылый приём тянулся до бесконечности, так же как и часы одиночества. Я закончила с уборкой квартиры, достала сигаретные окурки из унитаза, посмотрела телевизор, постирала униформу. Налила себя ванну с душистой пеной, но уже после пятерка минут вылезла оттуда, с тем не оставаться tete-а-tete со своими мыслями. Я не могла брякнуть сестре или маме, так как знала, что с ними нынешний штукенция не пройдет, а потому не имело смысла лукавить счастливой.

В результате пишущий эти строки залезла в прикроватную тумбочку и вытащила письмишко Уилла, которое получила позже его смерти в Париже, несравненно приехала полная надежд сынициировать новую жизнь. Я бережно разгладила затертые складки бумаги, дальше аккуратно, верно многоценный пергамент, развернула письмо. В свое время, особенно в первый год, я каждый пир перечитывала посланничество Уилла, точно бы пытаясь представить, что он близко со мной. Правда, в последнее период пишущий эти строки дала себя присяга добавочный разок не перечитывать письмо, в надежде оно не утратило своей магической силы, а слова не потеряли смысла. Но сейчас автор как никогда злободневно в них нуждалась.

Компьютерный текст, но для меня такой же дорогой, как если бы дьявол был написан собственной рукой Уилла; эти распечатанные на лазерном принтере строки хранили остаточные объедки его энергии.

Поначалу тебе хорош не по себе в изменившемся мире. Покидать уютное гнездышко постоянно непривычно… В тебе живет голод, Кларк. Бесстрашие. Просто твоя милость похоронила его, как и большинство людей.

Просто живи хорошо. Просто живи.

Я в тысячный разок перечитала болтовня мужчины, какой-никакой однова поверил в меня, и зарыдала, уткнув голову в колени.


Телефонный звонок, усердствовать близко, стоймя над ухом, и я в один миг проснулась. Дрожащей рукой взяла трубку, невольно отметив время. Два часа ночи. И сразу же обычный машинальный страх.

– Лили?

– Что? Лу, это ты? – донесся до меня ему и карточная игра в руки толстый речь Натана.

– Натан, в ту же минуту неуд часа ночи.

– Вот черт! Постоянно забываю о разнице во времени. Прости. Ну что, может, перезвонить тебе потом?

Сев на кровати, я устало потерла лицо.

– Нет-нет… Я… архи рада слышать тебя. – Я включила лампу на прикроватной тумбочке. – Как поживаешь?

– Хорошо! Я опять в Нью-Йорке.

– Здорово!

– Ага. Было чрезвычайно перевидеть стариков и все такое, но через пару недель ми сейчас не терпелось вернуться в Нью-Йорк. Это не город, а эпическая поэма.

Я выдавила улыбку в надежде, что Натан по моему голосу поймет, что я улыбаюсь:

– Натан, это просто здорово. Я очень за тебя рада.

– А ты до этого времени покамест довольна работой в своем баре?

– Да, вроде целое нормально.

– А не хочешь… узнать на своем опыте что-нибудь другое?

– Ну, ты тогда знаешь, когда-никогда состояние абсолютно плохи, то начинаешь себя говорить: «Все могло бы присутствовать несравнимо хуже. Я могла бы нести протоколы и заботы кем-то, кому доводится есть урны для собачьих какашек». Что ж, неуклонно сейчас я, скорее, согласилась бы класть собачьи какашки.

– Тогда у меня поглощать к тебе предложение.

– Натан, я постоянно получаю от посетителей самые неравные предложения. И я завсегда гарантирую «нет».

– Ха-ха! Смешно. Тут открывается интересная вакансия. Работа на семью, у которой аз многогрешный живу. И я моментально подумал о тебе.

Жена мистера Гупника, как объяснил Натан, не была типичной женой воротилы с Уолл-стрит. Она не любила «шопинг и все сии ланчи». Родом из Польши, политическая эмигрантка, склонная к слабовыраженной депрессии. Ей очень одиноко, а помощница по дому, по национальности гватемалка, и двух слов связать не может.

Поэтому мистер Гупник хотел бы сыскать заслуживающего доверия человека, какой мог бы основать компанию его жене в течение дня, помогал бы ей с детьми и им обоим во время путешествий.

– Ему нужна для семьи невеста помощница. Надежная и жизнерадостная. И которая не станет бросаться словами об их личной жизни.

– А он знает о…

– Я при первой встрече рассказал ему об Уилле, но мистер Гупник уж успел расследовать мою подноготную. И его буква предание не остановила. Даже наоборот. Он сказал, его здорово впечатлило, что мы выполняли желания Уилла и никогда не продавали домашние истории о нем. – Натан нашел паузу. – Я, кажется, отчего-то понял. Лу, люди такого уровня пуще сумме ценят стойкость и благоразумие. Нет, конечно, беда животрепещуще не быть идиотом и хорошо уделывать свою работу. И все же главное – это личная преданность.

В моей голове тотчас же закружились в темпе вальса радужные мысли. Я даже поднесла светофон к глазам, но потом в который раз прижала его к уху.

– Неужели… автор совершенно сызнова сплю?

– Но это далече не увеселительная прогулка. Много работы, длинный-предлинный день. Но вот ась? моя особа тебе, подруга, скажу. Я еще ни в жизнь приблизительно неплохо не проводил время.

Я нервно взъерошила волосы. Вспомнила о баре с его все время недовольными посетителями и постоянно цепляющимся ко мне Ричардом. Вспомнила об этой квартире, в стенах которой ваш покорнейший слуга задыхалась.

– Ну не знаю. Это… Я имею в виду, все это кажется…

– Лу, это грин-карта. – Натан понизил голос. – Это твое существование на полном пансионе. Это Нью-Йорк. Послушай. Он человек, гвоздевой вопросы. Работай не жалея сил, и он позаботится о тебе. Он умный, он справедливый. Давай приезжай сюда. Покажи ему, на что твоя милость способна, и перед тобой откроются такие перспективы, о которых твоя милость и не смела мечтать. Я серьезно. Не думай об этом как о работе няней. Думай об этом как о воротах в большой мир.

– Нет, я правда не знаю…

– Что, не хочешь уходить своего бойфренда?

Я замялась:

– Нет. Но тут столько сумме произошло. Я не была… – Ох, всего и не объяснишь. Слишком целый ряд для двух часов ночи.

– Я знаю, для тебя сие было большим ударом. Да и для всех нас тоже. Но ты должна развиваться дальше.

– Только не вздумай говорить, что Уилл хотел бы особенно этого.

– Хорошо. – Натан мертвяк про себя произнес то, что я боялась услышать.

Я попыталась намериться с мыслями:

– А мне придется уходить в Нью-Йорк на интервью?

– Лето они общепринято проводят в Хэмптонсе. Поэтому они ищут человека, готового начать к работе в сентябре. В принципе, у тебя покамест цифра недель. Если предписание мистера Гупника тебя заинтересует, он возьмет у тебя опрос по скайпу, разберется с нужными тебе бумагами – и можно начинать, – сказал Натан и менее убежденно добавил: – Правда, будут и другие претенденты. Слишком литоринх хорошая вакансия. Но он ми доверяет. Если моя особа замолвлю за кого-нибудь словечко, считай, он почти сколько принят. Ну что, мне вводить тебя в игру? Да? Значит, да?

Я ответила, подробно не успев подумать:

– Угу… да. Да.

– Здорово! Если будут вопросы, отправь ми имейл. А я пришлю тебе фотки.

– Натан?

– Лу, ну все. Надо бежать. Старик меня уж вызывает.

– Спасибо. Спасибо, что вспомнил обо мне.

Натан немножко помолчал и сказал:

– Мне ни с кем приблизительно не хочется попыхтеть на пару, как с тобой, подруга.


После его звонка ми сейчас было не уснуть. Я лежала, глядючи в темный плафон и гадая, а не приснился ли мне, случайно, совещание с Натаном, а мозг, пьяный грандиозностью открывающихся перспектив, даже если сие все же не сон, положительно кипел. В четыре часа автор встала, отправила Натану по имейлу кучу вопросов и тотчас же получила ответ.


Семья нормальная. Богатые отроду не бывают нормальными (!), но эти – хорошие люди. Минимум трагедий.

У тебя хорошенького понемножку собственная библиотека с ванной. Кухню автор будем расторгать с экономкой. Она вполне ничего. Чуть старше нас.

В чужие обстоятельства не лезет.

Часы работы регламентированы. Восемь – в худшем случае десять – часов в день. В качестве компенсации получишь отгул. Возможно, тебе захочется вызубрить польский!


Заснула моя особа поуже на рассвете, мне снились манхэттенские дуплексы и оживленные улицы. А когда моя особа проснулась, меня ранее ждал имейл.


Дорогая девушка Кларк!

Натан сказал, что вас может стимулировать нота похалтурить у нас дома. Не могли бы я сопроводить беседа согласно скайпу в четверг вечерком в 20:00 по Гринвичу (15:00 по стандартному восточному времени)?

Искренне ваш,

Лёра М. Гупник.


Добрых двадцать минут аз многогрешный сидела, уставившись на письмо – наглядное дача показания тому, что мне сие совершенно не приснилось. Потом встала, приняла душ, налила себя кружку крепкого кофий и набрала ответ. Не будет никакого вреда, когда пишущий эти строки соглашусь на интервью, сказала ваш покорнейший слуга себе. Все равно при наличии кучи высокопрофессиональных кандидатов из Нью-Йорка буква процесс ми не светит. Но попытка не пытка. И помимо токмо прочего, архи живительный опыт. По крайней мере, я смогу считать, что не сижу сложа руки, а двигаюсь вперед.

Прежде нежели удалиться на работу, я осторожно взяла цедулка Уилла с прикроватной тумбочки. Прижалась к бумаге губами, а там чисто сложила и снова убрала в ящик.

Спасибо тебе , в глубине души поблагодарила моя персона Уилла.


На этой неделе наша категория психологической поддержки присутствовала в несколько урезанном составе. Наташа уехала отдыхать, так же как и Джейк. Последнее меня порадовало, но одновременно и чуть-чуть расстроило, в чем дело? автор этих строк энергично не могла понять. Темой нашей сегодняшней встречи было «Если бы автор этих строк был в состоянии поворотить эпоха вспять», почему Уильям с Сунилом на радостях битых один с половиной часа мурлыкали и насвистывали небо и земля вариации песни Шер.

Я слушала, как Фред жалеет, что проводил жирно будет беда сколько времени на работе, а Сунил сетовал на то, что не успел со всей серьезностью сдружиться со своим братом («Ведь во всем кажется, что их родные безлетно будут рядом, да? Но неожиданно оглянешься, а их еще нет»), и у меня машинально возник вопрос: стоило ли не вдаваясь в подробности приезжать семо сегодня?

Пару в один из дней в моей душе затеплилась надежда, что группа способна достижимо помочь. Однако по большей части ми казалось, что наши встречи – пустобрюхая расходование времени, когда-когда целиком и полностью чужие народище за неимением второй компании век жалуются на жизнь. Наверное, я просто не в том настроении, решила я. Не было ни сострадания, ни ощущения родства душ. Я чувствовала себя усталой и раздраженной, от сидения на неудобном пластиковом стуле смертельно разболелось бедро, и я решила, что пользы для моего психического здоровья от этих встреч не больше, чем от просмотра сериала «Жители Ист-Энда» по телику. Плюс бисквит поистине оказалось отвратным.

Линн, мать-одиночка, поведала нам, как поссорилась ради испарения спортивных штанов со своей старшей сестрой за два дня до ее смерти.

– Я обвинила ее в том, что она взяла мои штаны, так как она бесконечно таскала у меня вещи. А она, как обычно, заявила, что я ошибаюсь. – (Марк стиснув зубы ждал, а я думала о том, что неплохо было бы зачислить обезболивающее.) – А потом ее сбил автобус, и все было кончено. Я увидела ее паки ранее в морге. И когда мы стала рыться в шкафу в поисках темной одежды для похорон, угадайте, что я после этого нашла?

– Штаны от спортивного костюма, – подал реплику Фред.

– Очень тяжело, в отдельных случаях остаются нерешенные проблемы, – произнес Марк. – Мне кажется, с целью не травмировать собственную психику, по временам полезнее впериться на вещи шире.

– Ну да. Можно страстно кого-то и в то же срок обматерить его, коли возлюбленный взял твои спортивные штаны, – хладнокровно заметил Уильям.

Сегодня ми не хотелось говорить. Ведь мы пришла семо чрезвычайно в угоду того, дай тебе не сидеть в одиночестве в угнетающей тишине своей квартиры. Но если таково и дальше пойдет, то я основательно могу останавливаться одной из тех неадекватных особ, которые столько нуждаются в общении, что начинают приставать с попутчиками в поезде или по десять минут выбирают какую-нибудь ерунду в ближайшем магазинчике и еще длительнее расплачиваются за сделанную покупку. Я настолько углубилась в размышления о том, не является ли символичным то, что я положительно а поуже что-л. делает обсуждала с Самиром из углового магазина совершенства своего бандажа, что пропустила мимо ушей пустословие Дафны о том, как бы ей желательно приспеть в тот с утра до ночи с работы на час раньше, и не сразу обнаружила, что Дафна сидит недалеко со мной, вся в слезах.

– Дафна?

– Простите, чтобы бога. Это самое «если бы» не выходит у меня из головы. Если бы мы не остановилась поболтать с дамой из цветочного киоска. Если бы ваш покорный слуга не провозилась с дурацким гроссбухом и пришла бы с работы пораньше. Если бы аз многогрешный вернулась вовремя, состоять может, сумела бы его увещевать не делать того, что он сделал. Быть может, я смогла бы доказать ему, что жизнь – хорошая штука.

Марик передал ми коробку с бумажными салфетками, и я оглядка положила ее Дафне на колени.

– Дафна, а твой супруг раньше пытался сузить взаимоотношения с жизнью?

Она кивнула и громко высморкалась.

– Несколько раз. У него с юных полет отмечались приступы «хандры», как мы сие называли. И когда такое случалось, я старалась не оставлять его одного, благодаря чего аюшки? ми начинало казаться, мнимый возлюбленный меня не слышит. И не имело ни в волос никакого значения, что я говорила. Поэтому автор неоднократно сказывалась расслабленный и оставалась с ним дома, чтоб взять хоть несколько развлечь его. Понимаете? Делала его любимые сэндвичи. Сидела поблизости с ним на диване. Конечно, ни ложки такого особенного. Но я пыталась показать ему, что я с ним. Наверное, прямо поэтому я, в отличие от других девушек, так и не получила повышения на работе. Видите ли, мне постоянно приходилось отпрашиваться.

– Депрессия – очень пузатая вещь. И не только для того, кто ею страдает.

– А он принимал лекарства?

– Ох нет. Депрессия у него была… остальной природы. Биохимия… шелковица ни при чем.

– А ты уверена? Я хочу сказать, что депрессия не всегда поддается диагностике.

Минуту-другую Дафна сидела, индифферентно уставившись в пол, а затем отчетливо вскинула голову:

– Он был гомосексуалистом. – Дафна, отдаленно раскрасневшаяся, смотрела на нас в упор, чисто предостерегая от лишних комментариев. Она произнесла сие речение внятно и по слогам. – Я никому об этом не рассказывала. Но он истинно был гомосексуалистом. Отсюда и его депрессия. Но он был таким хорошим человеком и не хотел наносить ми боль. Поэтому симпатия и не пытался… размещать близкие обстоятельства на стороне. Наверное, боялся, что я буду его стыдиться.

– Дафна, а с чего твоя милость взяла, что он был геем?

– Нашла кое-какие вещи. Однажды, в некоторых случаях искала его галстук. Эти самые журналы. Где мужчины занимаются любовью с мужчинами. В нижнем ящике. Вряд ли обычный мальчик стал бы сберегать подобные журналы.

Фред сколько-нибудь напрягся.

– Конечно нет, – сказал он.

– Я никогда не упоминала об этих журналах, – продолжила Дафна. – Просто засунула их вспять туда, где они лежали. С тех пор совершенно моментально встало на место. Он никогда не был больше всего охоч до секса. Но я считала, что мне повезло. Понимаете? Потому почто ваш покорный слуга равно как не охотница до этого дела. Наверное, виноваты монахини. После их нравоучений всего только при одной мысли о сексе твоя милость разом чувствовала себя грязной. Поэтому, выйдя замуж за славного человека, кто не пытался незначительно аюшки? затащить меня в постель, я решила, личиной аз многогрешный счастливейшая девица на свете. Конечно, я не отказалась бы завести ребятишками… Это было бы чудесно. Но… – вздохнула Дафна, – мы никогда наиболее не говорили о таких вещах. В наши период сие было недавно не принято. А сейчас… мы жалею, что мы сего не сделали. Оглядываясь назад, я думаю: какая напрасная потребление времени.

– Так ты считаешь, если бы ваша сестра тут поговорили по душам, то что-нибудь изменилось бы?

– Ну, теперь нисколько некоторые люди времена, аль нет? Сейчас окей фигурировать гомосексуалистом. Мой знакомый из химчистки гомосексуалист, и он таковой золотой человек. Да, мне во ась? бы ведь ни стало было бы страсть до чего распрощаться с мужем, но если возлюбленный страдал по вине того, что чувствовал себя загнанным в угол, тогда… я бы отпустила его. Непременно. Я никогда не хотела пусто сбывать в угол. Мне просто хотелось, ради дьявол стал малость счастливее.

Лицо Дафны сморщилось, и я поспешила ее обнять. Волосы у нее пахли лаком и тушеной бараниной.

– Ну будет, хорош тебе, старушка. – Фред несуразно потрепал Дафну по плечу. – Уверен, он знал, что ты ввек желала ему токмо добра.

– Фред, ты действительно где-то думаешь? – Голос Дафны дрожал.

Фред твердо кивнул:

– Да. И ты всецело права. Тогда постоянно было иначе. Тебе не в чем себя винить.

– Дафна, это очень непреклонно с твоей стороны разделить с нами своей историей. Спасибо, – отзывчиво улыбнулся Марк. – И я начистоту восхищаюсь твоей способностью занять себя в руки и двигаться дальше. Иногда, так чтобы не мудрствуя лукаво почувствовать на собственной шкуре первоочередной день, нужно залепить нечеловеческие усилия.

Когда автор опустила глаза, то обнаружила, что Дафна взяла меня за руку. Ее пухлые щупальцы переплелись с моими. Я ответила ей нежным пожатием. И, даже не успев внятно подумать, я начала говорить:

– Я тоже сделала черт-те что такое, что хотела бы изменить. – (И все тотчас же подняли на меня глаза.) – Я познакомилась с дочерью Уилла. Она возникла словно бы из ниоткуда, и я решила, что это поможет ми пойти на мировую с его смертью, но в результате моя персона чувствую себя так, будто…

Все дружно уставились на меня. Фред ес удивленное лицо.

– Что?!

– А кто таковой Уилл? – спросил Фред.

– Ты вроде говорила, что его зовут Билл.

И я пусть даже крошечку обмякла на своем жестком стуле.

– Уилл и есть Билл. Просто поначалу ми не хотелось проговаривать его прозвание вслух.

По залу пробежал приглушенный ропот.

Дафна похлопала меня по руке:

– Не волнуйся, дорогая. Это ведь легко имя. В предыдущей группе у нас была женщина, которая не вдаваясь в подробности всё-таки придумала. Она говорила, лже- ее отпрыск умер от лейкемии. А оказалось, что у нее на дому даже если дивный рыбки в жизни не не было.

– Все нормально, Луиза. Ты можешь с нами об этом поговорить.

Марик наградил меня своим особым выразительным взглядом. Я ответила ему сдержанной улыбкой, дав понять, что его посыл принят. И что Уилл не был полезный рыбкой. Какого черта!  – подумала я. Моя жизнь запутана не больше, чем у других.

И тогда автор им однако рассказала. Рассказала о появлении Лили и о том, что я рассчитывала отыскать с ней взаимопонимание и способствовать воссоединению семьи, которое бы всех осчастливило, и как меня расстроила собственная наивность.

– У меня такое чувство, так сказать аз многогрешный подвела Уилла. Всех подвела. В очередной раз, – призналась я. – А теперь Лили ушла, и я не устаю пытать себя, что можно было бы произвести по-другому, но, в сущности, несложно боюсь глянуть правде в глаза. Ведь у меня не хватило ни силы духа, ни смелости возьми хоть весь под контроль и как-то исправить.

– Но твои вещи! Они ведь украли твои драгоценности! – Дафна накрыла мою руку своей мягкой влажной ладошкой. – Ты имела полное преимущество рассердиться.

– То, что у нее не было отца, еще не дает ей власть руководить себя как последняя сучка, – сказал Сунил.

– Ну, вообще-то, с твоей стороны было еще ужас учтиво лукнуть ее пожить. Я бы не рискнула, – заметила Дафна.

– Луиза, а как, по-твоему, поступил бы на твоем месте ее отец? – Маркуся налил себя очередную чашку кофе, и я снег получай голову пожалела, что у нас в отлучке ни аза покрепче.

– Не знаю, – ответила я. – Но у него был гостинец завладевать весь под свой контроль. И это более того ась? симпатия не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он бы ес порядок вынудить ее затихнуть валять дурака. Так или иначе, он сумел бы дать повод ее в чувство.

– А ты, часом, не идеализируешь его? – засомневался Фред. – На восьмой неделе занятий наш брат целое занимаемся идеализацией. Ведь мы в свою очередь делаю из Джилли чуть ли не святую. Правда, Марк? И я забыл, что в душе симпатия от века до века плечик домашние следки на кронштейн для занавески, чем доводила меня до бешенства.

– Возможно, священник твоей Лили не смог бы ей вничью помочь. Откуда тебе знать. Возможно, они вообще не переносили бы побратанец друга.

– Судя по всему, у этой юной госпожа ахти каверзный характер, – произнес Марк. – И мне кажется, ты дала ей столько шансов, почем смогла. Но, Луиза… подчас развиваться следом означает в том числе и то, что мы должны себя недавно защищать. И быть может, сам не сознавая твоя милость сие поняла. Если Лили вносит в твою долгоденствие неурядица и негатив, то в данный момент ты, возможно, приняла только лишь верное решение.

– О да. – Все члены нашей группы в одном строю закивали. – Не казни себя. Ты ведь жизненный человек.

Они были такими милыми и так отзывчиво ми улыбались, воочью желая меня подбодрить.

И я им под поверила.


Во вторник пишущий эти строки предупредила Веру, что отлучусь на десять минут, облачно намекнув на женские проблемы, и она кивнула, как желая доставить ми понять, что женская жизнь – это одни сплошные проблемы, и пробормотала, что после решительно расскажет ми о своих фибромах. И вот, прихватив с собой ноутбук, я поспешила в женский туалет – единственное место, где Ричард не мог меня достать. Набросила поверху униформы блузку, положила компьютер рядком раковин и подключилась к бесплатному в течение тридцати минут аэропортовскому Интернету, присев напрямик в противоречие экрана. Звонок скайпа мистера Гупника раздался точно в пять часов, от случая к случаю аз многогрешный только успела свезти с головы курчавый накладка ирландской танцовщицы.

И хотя ваш покорнейший слуга видела лишь только пиксельное лик лица Леонарда Гупника, я могла неустрашимо сказать, что он богат. Великолепно постриженные растительность цвета перца с солью. Даже на моем маленьком экране мистер Гупник выглядел ужас властным, и говорил он, не тратя лишних слов. Ну а кроме всего, у него за спиной на стене висели в золоченых рамах картины старых мастеров.

Он не стал опрашивать о моих школьных оценках, квалификации или резюме и почему мы стою на фоне сушилки для рук. Он проглядел какие-то бумаги, а затем поинтересовался, в каких моя особа отношениях с Трейнорами.

– В хороших! Не сомневаюсь, они дадут ми рекомендации. В любом случае аз многогрешный с ними незадолго увижусь. Мы отлично ладим, вопреки на прискорбные обстоятельства…

– Окончания вашей службы у них. – У него был клоп альт уверенного в себе человека. – Да, Натан рассказал ми о той ситуации. Оказаться впутанной в такую историю – произведение не слишком приятная.

– Да, вы правы, – замявшись, ответила я. – Но я горжусь, что была более или менее жизни Уилла.

Он явно взял себя на заметку мои слова.

– А чем ваш брат занимались впоследствии того?

– Хм, немного путешествовала, в основном по Европе, что оказалось… познавательно. Путешествовать всякий раз хорошо. И открывает предварительно тобой перспективы. Очевидно. – Я попыталась улыбнуться. – А сейчас пишущий эти строки работаю в аэропорту, но реально сие не то… – Не успела ваш покорнейший слуга подвести черту фразу, как дверь отворилась и в туалет вошла отроковица с чемоданом на колесиках. Я передвинула ноутбук, уповая на то, что мистер Гупник не слышал, как дама прошла в кабинку. – Словом, это не то, чем бы автор хотела разрабатывать на долгосрочной основе.

Умоляю, не надо что-то около громогласно п равным образом сать!  – в глубине души обратилась моя персона к женщине.

Мистер Гупник задал ми небольшую толику вопросов о моих текущих обязанностях и размере зарплаты. Я изо всех сил старалась не замечать звука спускаемой воды и смотрела по прямой накануне собой, совершенно игнорируя вышедшую из кабинки даму.

– А что ваша милость хотите… – начал мистер Гупник, но дама тем временем протиснулась мимо меня к сушилке для рук, которая ужасающе загудела неуклонно над ухом. Мистер Гупник нахмурился.

– Мистер Гупник, пожалуйста, подождите секундочку. – Накрыв большим пальцем то, что, по моим представлениям, было микрофоном, я крикнула даме: – Им нельзя пользоваться! Он… сломан.

Она повернулась ко мне, стряхивая воду с идеально наманикюренных рук, а затем который раз включила сушилку.

– А вот и нет. Где тогда табличка «Не работает»?

– Перегорел. Внезапно. Это очень-очень опасно.

Она подозрительно покосилась на меня, затем – на сушилку для рук и вышла, таща за собой чемодан. Я подперла янус стулом, воеже в туалет не входили посторонние, и снова села пред экраном ноутбука.

– Извините. Просто пролетарий момент, и это немножко…

Он снова углубился в изучение бумаг:

– Натан говорил, что с вами без году неделю произошел бедный случай.

Я нервно сглотнула:

– Да. Но сейчас ми куда лучше. Я уже по существу здорова. Все отлично, за исключением аль ась? легкой хромоты.

– Что ж, такое иногда и с лучшими из нас, – заметил возлюбленный с тонкой улыбкой, и я улыбнулась в ответ.

Кто-то пытался завернуть в туалет, и я по новой передвинулась, навалившись на дверь во всех отношениях телом.

– Итак, что же было для вас самым тяжелым? – поинтересовался мистер Гупник.

– Простите?

– В работе на Уилла Трейнора. Похоже, это было испытанием не для слабонервных.

Я замялась. В комнате по непредвиденным обстоятельствам получается жуть тихо.

– Отпустить его, – к концу ответила пишущий эти строки и почувствовала, что у меня на глаза навернулись слезы.

подобный льву Гупник, находящийся за несколько тысяч миль отсюда, наградил меня испытующим взглядом. Я с трудом поборола похоть отереть глаза.

– Мой секретарь свяжется с вами, девушка Кларк. Спасибо за то, что уделили ми время.

Потом дьявол через силу осязаемо кивнул, его лицо застыло, и картинка исчезла, а я туповато таращилась на темный экран, с горечью осознавая, что в очередной крата провалилась.


Возвращаясь в тот концерт домой, я решила не думать об интервью. Вместо этого я, как мантру, повторяла фразы Марка. Затем моя персона в воображении составила меню прегрешений Лили: незваные гости, кража, наркотики, гулянки до утра, мои вещи, взятые без спросу, и посмотрела на все сие путем призму того, о чем да мы с тобой говорили на собраниях нашей группы. Лили несла каша и разрушение, она только брала и ничего не давала взамен. И я ни получай лепту не обязана возражать за нее лишь только потому, что она сызнова ничуть юная и связана с Уиллом кровными узами.

И мне вмиг полегчало. Реально полегчало. И я вспомнила, что Марк вечно говорил: тропа из царства скорби в жизнь не не бывает прямой. Будут хорошие дни, будут плохие дни. Сегодня без затей был безлошадный день, изворот праздник самой дороги, какой-никакой требуется проследовать и постараться не заблудиться.

Я вошла в квартиру, бросила сумку и внезапно почувствовала себя способной обретать отрада от маленьких радостей жизни. Ладно, сделаю небольшую передышку, а потом свяжусь с Лили и позабочусь о том, с намерением наладить ее визиты. А сейчас надлежит сосредоточиться на поиске новой работы. Пора и о себе подумать. Пора исцелиться. Но на этом пункте ми пришлось остановиться, поскольку я, к своему беспокойству, поняла, что начинаю полагать решительно как Таня Хотон-Миллер.

Я бросила мнение в сторону пожарной лестницы. Первым медленно на пути к исцелению довольно взвиться на эту дурацкую крышу. Я залезу тама без посторонней помощи, и никаких приступов паники, посижу дальше полчаса, подышу свежим воздухом и навсегда покончу со страхами, связанными с этой в известной степени мои дома.

Я сняла свою униформу, надела брюки и – для уверенности – искусный кашемировый кардиган Уилла, мягко ласкающий кожу; я взяла таковой свитер из дома Уилла позже его смерти. Я прошла по коридору и распахнула окно. Всего неудовлетворительно коротких пролета железной лестницы – и я там.

– Ничего не случится, – оглушительно произнесла я, сделав сильный вдох.

Когда моя особа оказалась на лестнице, шлепанцы предисловий сделались до странного ватными, но я жестко сказала себе, что это ми лишь кажется; прямо-таки отголоски прежнего волнения. Если пишущий эти строки в ту же минуту преодолею себя, то преодолею и все остальное. И я услышала бас Уилла.

Давай, Кларк. Шаг за шагом .

Крепко ухватившись обеими руками за перила, я начала взлетать на крышу. Вниз ваш покорнейший слуга не смотрела. И не позволяла себя воображать о том, на какой высоте нахожусь, и так детская игра ветерок нашептывал мне, что в прошлый в один из дней моя начинание закончилась плохо и что окорок до сих пор болит. А потом моя особа вспомнила о Сэме, и вспыхнувшая исступление разом придала ми сил. Мне не в чем себя винить. И нет причин переживать. Я не должна фигурировать жертвой, человеком, с которым царствию зачем безграмотный будет конца как бы происходит.

И вот так, уговаривая себя, я на дрожащих ногах преодолела дальнейший станция лестницы. Затем, испугавшись, что ноги в скором времени ми откажут, я неуклюже перевалилась сквозь низкую стенку и приземлилась на четвереньки. Я была липкой от пота и чувствовала противную слабость. Поэтому приближенно и осталась останавливаться на четвереньках с закрытыми глазами, пытаясь смекнуть оный факт, что я на крыше. Я справилась. А теперь просто-напросто посижу немножко, чтоб приспеть в норму. Я контролирую ситуацию. Я хозяйка своей судьбы.

И вот ваш покорнейший слуга как черепаха села на пятки, для надежности упершись рукой в стену, и вдохнула полной грудью ночной воздух. Мне понравилось. Ничего подо мной не качалось. Я была в безопасности. Я сделала это! А затем автор этих строк открыла глаза – и у меня перехватило дыхание.

На крыше царило безумство красок. В горшках с некогда загубленными мной растениями распустились алые и пурпурные цветы, фонтаном ярких брызг переливающиеся посредством края. Два новых горшок были окутаны облаком крошечных голубых лепестков, а рядом со скамьей стоял пряничный черепок с японским кленом, его листья чуть-чуть трепетали на ветру.

В солнечном углу у южной стены, подле с баком для воды, в специальных ящиках для рассады крошечные помидорчики черри свешивали красные головки с длинных стеблей, а внизу, на подложке из кудрявых зеленых листьев, лежали жопа другого сорта. Я медленно пошла вперед, вдыхая зловоние жасмина, но остановилась и тяжело опустилась на железную скамью, почувствовав под собой старую подушку из моей гостиной.

Не веря своим глазам, я смотрела на оазис спокойствия и красоты, каким-то чудесным образом грянувший на моей унылой крыше. Вспомнила, как Лили, отломав засохшую ветку в горшке, на полном серьезе заявила, что так угробить растения – нынешнее грешное дело с моей стороны, а еще как она моментально определила тип роз в саду госпожа Трейнор: «Дэвид Остин». Потом ваш покорный слуга вспомнила комья грязи непонятного происхождения в своем коридоре.

И в отчаянии закрыла ряшка руками.

Глава 17

Я отправила Лили неудовлетворительно сообщения. В первом ваш покорный слуга благодарила ее за то, что она преобразила мою крышу.


Красота неземная. Жаль, что ты ми нуль не сказала.


На следующий табель аз многогрешный написала ей, что сожалею о возникших посредь нами сложностях и готова парировать на все ее вопросы об Уилле, даже если ей захочется о нем поговорить. Я добавила, что, по-моему, ей не мешало бы обежать мистера Трейнора и поздравить его с рождением ребенка, так как очень мирово не терять взаимоотношения со своей семьей.

Она не ответила, чему ваш покорный слуга не слишком удивилась.

В следующие двум дня я, к своему изумлению, поняла, что меня беспрестанно свербит взвиться на крышу. В порыве раскаяния аз многогрешный полила растения, пытаясь погасить вчувствование вины. Я бродила по садику, представляя, как Лили, сей поры моя персона была на работе, втаскивала по пожарной лестнице мешки с компостом и керамические горшки. Но всякий раз, вспоминая о нашем совместном житье, я снова возвращалась на круги своя. Ну что пишущий эти строки могла сделать? Лили, с ее непредсказуемостью и неуправляемостью, была для меня как стихийное бедствие. И я не могла убедить Трейноров утаить ей не сколько иное оный прием, которого возлюбленная от них ждала. Я не могла учинить ее символически счастливее. А единственного человека, тот или другой был станется сие сделать, не было в живых.


Неподалеку от моего в домашних условиях стоял припаркованный мотоцикл. Я закрыла машину и, как всегда целиком и полностью разбитая в дальнейшем текущий смены, захромала помощью отвали оторвать себя молока. На улице моросило, и я понизу наклонила голову, спрятав личико от дождя, а когда подняла едва зеницы и увидела у своего подъезда знакомую униформу, у меня из-за угла екнуло сердце.

Подойдя к своему подъезду, я стала рыться в сумочке в поисках ключей. Ну почему, вследствие чего грабки от волнения вовек превращаются в сардельки?

– Луиза…

Шлюзы стойко отказывались вскрывать свое присутствие. Я еще единожды порылась в сумке, безысходно ругаясь и роняя расческу, обрывки бумажного платка, мелочь, полученную на сдачу. Похлопала себя по карманам в попытке предопределить местонахождение ключей.

– Луиза…

А затем сосущее эмоция под ложечкой напомнило мне, где я их оставила: в кармане джинсов, которые сняла, переодеваясь на работу. Здорово!

– Ты что, действительно решила меня игнорировать? Значит, вот так, да?

Я тяжело вздохнула и повернулась к нему, несколько расправив плечи.

– Сэм…

Он тоже выглядел усталым, на подбородке небритая щетина. Должно быть, приехал в дальнейшем дежурства. Хотя мне-то какое дело? И я постаралась на него не смотреть.

– Мы можем поговорить?

– Нам не о чем с тобой говорить.

– Так уж и не о чем?

– Мне все ясно. О’кей? И я по отношению ко всему не понимаю, к чему твоя милость здесь.

– Я здесь, так как только зачем закончил дежурство, высадил Донну и решил, что неплохо было бы с тобой повидаться и выяснить, что, лукавый возьми, происходит! Потому что я, демон возьми, теряюсь в догадках!

– Правда?

– Да, правда.

Мы обменялись сердитыми взглядами. И где были мои глаза? Как я могла не замечать, какой-либо некто несносный? Какой противный? И как так вышло, что меня ослепила любовь к мужчине, насупротив которого слово в слово восстает всегда мое естество? Я предприняла очередную безнадежную попытку приискать ключи и с трудом подавила жажда напропалую задать киселя дверь.

– Итак… может, как-никак объяснишь, в чем дело? Луиза, я устал, и мне не долго думая калачом не заманишь исполнять во всякие игры.

– Это тебе-то лениться делать ход во всякие игры?! – рассмеялась моя персона горьким смехом.

Он закусил губу:

– Ну ладно. Последний вопрос. Последний вопрос, и я ухожу. Я только хочу знать, вследствие этого твоя милость не отвечаешь на мои звонки.

Я не верила своим ушам.

– Да потому, что я, бытовать может, и такая, и сякая, но во всяком случае не полная идиотка. Хотя и вела себя по-идиотски. Ведь аз многогрешный видела сигналы опасности, но предпочла не обращать внимания. Но, вообще-то, я не отвечала на твои звонки, ибо почто твоя милость детородный орган моржовый. Понятно?

Наклонившись, чтоб взвеять лежавшие на земле вещи, я вдруг почувствовала, как все органон положительно футляр огнем, словно бы выше- духовный терморегулятор как демон с коробочки вышел из строя. Я выпрямилась и застегнула сумку.

– О, ты у нас единаче оный фрукт! Хорош гусь, нет надобности сказать. И если бы не унизительность всей этой ситуации, ты наверняка произвел бы на меня впечатление. Посмотрите на Сэма, хорошего папочку. Он такой заботливый, таковой чуткий. А что на самом деле? Ты так торопишься перетрахать половину Лондона, что даже давно заглушиться и оглянуться. Тебе невдомек, что твой ибн чувствует себя несчастным!

– Мой сын?

– Да! Потому что он, видишь ли, нам обо всем рассказывает! Я имею в виду, нам нельзя взвешивать с посторонними, что происходит на наших занятиях. А ведь Джейк вновь шелуха и в силу сего не станет обмениваться с тобой своими переживаниями. Джейк страдает не только по причине смерти матери, но в том числе и потому, что ты, пытаясь притупить свое горе, трахаешь все, что шевелится!

Я уже перешла на крик, давясь словами и размахивая руками. Самир из углового магазина подошел к витрине и удивленно уставился на меня. И я предисловий поняла, что прохожие основательно могут решить, так сказать меня насильно увозят в психушку. Правда, не откладывая ми было не до того. Ведь второй внутренние резервы выложить ему правду в глаза у меня хоть умри не будет.

– И да-да, я тоже была в ёбаный степени глупа, ради попасться на твою удочку и стать одной из твоих бесконечных баб! Вот почему мы приблизительно злюсь на себя. И смело заявляю тебе от своего имени, что ты пока что оный шишка моржовый! Вот почему аз многогрешный более не желаю с тобой разговаривать. Ни сейчас, ни потом!

Сэм растерянно почесал в затылке:

– Мы что, точно говорим о Джейке?

– Конечно автор говорю о Джейке. А разве у тебя снедать покамест сыновья?

– Джейк не мой сын. – (Я удивленно вытаращилась на Сэма.) – Джейк – сын моей сестры. Покойной сестры, – уточнил он. – Джейк – мой племянник.

У меня ушло серия секунд на то, с целью врубиться соль сказанного. Сэм пристально смотрел на меня из-под нахмуренных бровей, можно представить пытаясь понять, в чем тута засада.

– Но… Но ты же забираешь его за занятий. И он живет у тебя.

– Я забираю его всего только по понедельникам, вследствие чего почто его папаня работает посменно. И да, Джейк кое-когда остается у меня. Но он со мной не живет.

– Так… Джейк не твой сын?

– У меня по отношению ко всему не имеется детей. По крайней мере, как аз многогрешный знаю. Хотя все каста инцидент с Лили невольно заставляет задуматься.

Я вспомнила, как он обнимал Джейка, и мысленно включила их суды да пересуды на обратную перемотку.

– Но… я же видела вы вместе… задним числом собраний нашей группы. А когда я с тобой разговорились, он сделал старшие глаза, словно…

Сэм опустил голову.

– Боже мой! – Я прижала руку ко рту. – Значит, те женщины…

– Они не мои.

Мы так и остались подыматься промеж тротуара. Самир, в компании одного из своих кузенов, нынче наблюдал за нами с порога своего магазина. Публика, стоявшая на автобусной остановке неподалеку, как и с неподдельным интересом следила за нашей разборкой. Сэм кивнул на входную дверь:

– Может, нам стоит войти внутрь?

– Да. Да. Ой нет! Я не могу, – пролепетала я. – Похоже, я оставила ключи в квартире.

– А запасные ключи?

– Там же.

Сэм обреченно провел рукой по лицу и посмотрел на часы. Он выглядел сильно усталым, выжатым как лимон. Я шагнула в сторону парадного:

– Послушай, поезжай к родным пенатам и отдохни. Мы… завтрашний день поговорим. Прости.

Тем временем моросит уж лил как из ведра, обрушивая на нас стену воды, заглушая грохот транспорта, стекая стремительным дождем по сточным канавам и мостовой. Самир с братом на живую руку нырнули наоборот в магазин.

Сэм вздохнул. Посмотрел на разверзшиеся небеса, после на меня:

– Ладно, погоди.


Вооружившись одолженной у Самира отверткой, Сэм проследовал за мной к пожарной лестнице. Я с трудом карабкалась по мокрым ступенькам. Сэму пришлось двукратно охранять меня позадь рукой, и от его прикосновений меня паче чаяния бросило в жар. Когда наша сестра под конец добрались до моего этажа, он загнал отвертку под раму окна в коридоре и принялся медлительно ее отжимать. И она, бессмертие богу, мелочёвка поддалась.

– Вот так-то. – Он поднял раму одной рукой, предлагая ми проскользнуть внутрь. Затем критически посмотрел на окно. – Уж больно легко для одинокой девушки, живущей в этом районе.

– Но ты решительно не похож на одинокую девушку, живущую в этом районе.

– Я серьезно.

– Сэм, у меня по сию пору нормально.

– Ты не видела того, что видел я. Тебе пристало являться осторожнее.

Я хотела улыбнуться, но от усталости у меня задрожали коленки, а руки заскользили по железным перилам. А когда мы протискивалась мимо него, то слегка оступилась.

– Ты в порядке?

Я кивнула. Он взял мою руку и, чуть приподняв меня, помог забраться внутрь. Я плюхнулась на ковер под окном и попыталась отдышаться. На меня неожиданно накатила смертельная усталость, тогда моя персона порядком не спала изрядно ночей подряд, а придававшие ми силы гневность и адреналин бог весть куда испарились.

Сэм влез за за мной, закрыл за собой окнище и, окинув критическим взглядом сломленный замок, загнул под углом свайка в раме, дабы уберечь меня от непрошеных гостей. Затем, несладко ступая, подошел ко мне и протянул руку.

– Ну давай поднимайся, – сказал он. – Если будешь беспричинно сидеть, то вообще никогда в жизни не встанешь.

Я пристально посмотрела на Сэма. Его мокрые растительность прилипли к голове, ровдуга несколько блестела в полумраке. Когда дьявол помогал ми подняться, я слегка вздрогнула.

– Бедро?

Я кивнула.

Он вздохнул:

– Мне бы ужас хотелось, с тем твоя милость поговорила со мной.

Его глаза покраснели от усталости. На внутренней стороне левой обрезки красовались двум длинные царапины. Интересно, что с ним случилось прошлой ночью? Сэм исчез на кухне, и я услышала гул льющейся воды. Он вернулся со стаканом воды и двумя таблетками.

– На самом деле не следовало выделять их тебе, но они снимут боль.

Я с благодарностью взяла таблетки, и Сэм наблюдал за тем, как я глотаю их.

– Ты всегда следуешь правилам?

– Когда считаю их разумными. – Сэм забрал у меня стакан. – Ну что, Лиза Кларк, мир? – Я молча кивнула, и он облегченно вздохнул. – Отлично. Позвоню тебе завтра.

И тогда я, поддавшись внезапному порыву, взяла Сэма за руку. Он ответил ми легким пожатием.

– Не уходи. Уже поздно, – сказала мы и, поймав его пронзительный взгляд, добавила: – И ездить на мотоцикле под дождем весть опасно.

Я забрала у него отвертку, швырнула ее на пол, и она, втихую звякнув, упала на ковер. Сэм задумчиво почесал в затылке:

– Не уверен, что сегодня мы на что-то гожусь.

– Тогда горделиво обещаю не использовать тебя для сексуальных утех. По крайней мере, на этот раз.

Он ответил ми неторопливой, с грехом пополам печальной улыбкой, и я беспричинно почувствовала, как у меня отлегло от сердца, будто пишущий эти строки сбросила с плеч тяжкое бремя, о котором пусть даже и не подозревала.

Никогда не знаешь, что может случиться, когда-никогда упадешь с большой высоты .

Сэм переступил при помощи отвертку, и я не проронив звука повела его в спальню.


Я лежала в темноте, закинув ногу на спящего недалеко мужчину, наслаждалась приятной тяжестью его цыпки и смотрела на его лицо.

– Остановка сердца со смертельным исходом, дорожно-транспортное сцена с мотоциклом, подросток-самоубийца, колото-резаные ранения в результате бандитской разборки в районе Пибоди-Истейт. Некоторые дежурства просто…

– Тсс… Спи давай.

Он с трудом стянул с себя униформу, оставшись в футболке и трусах. Затем поцеловал меня, покорливо закрыл штифты и моментально провалился в сон, чисто упал в черную пропасть. А я лежала и думала, стоит ли состряпать ему отобедать или хотя бы запрятать квартиру, чтобы, проснувшись, он сразу понял, что у меня весь под контролем. Но вместо сего мы разделась до нижнего белья и скользнула к нему в постель. Сейчас ми желательно как только одного: составлять рядом с ним, прижиматься голой грудью к его футболке, чувствовать, как его перспирация смешивается с моим. Я прислушивалась к его посапыванию, удивляясь его талант не стоять абсолютно неподвижно. Я внимательно изучила форму его носа, флора щетины, оттенявшей подбородок, извив темных ресниц. А потом прокрутила в голове однако наши прежние разговоры, но уже в новом свете. Оказывается, он одинокий мужчина, да к тому же пилящий дядя, и мне желательно грохотать над идиотизмом ситуации и собственной глупостью.

Я дважды хоть сколько-нибудь коснулась лица Сэма, вдохнула благовоние его кожи: первобытный, саксаульный смрад мужского пота и чуть-чуть химический – антибактериального мыла, и почувствовала, как его ручка рефлекторно сжала мою талию. Затем автор повернулась на спину и стала вкруг себя взирать очами на огни уличных фонарей, вдруг ощутив, наверное, впервинку за все сие время, что я чище не чужая в этом городе. И наконец мы стала неизвестно куда уплывать, ступень за ступенью погружаясь в сон.


Он смотрит на меня свободно открытыми глазами. Похоже, не сразу понимает, где он.

– Привет.

Момент пробуждения. Особое дремотное состояние, которое тебя заключает ранним утром. Он в моей постели. Его нога недалеко с моей .

На моем лице шаг за шаг расплывается улыбка.

– И тебе привет.

– А который час?

Я пытаюсь высмотреть цифры на электронном будильнике:

– Без четверти пять.

Время установлено, и мир не слишком всей душой принимает разумные очертания. За окном натриевый знать пронизывает тьму. Громыхают по мостовой тачка и ночные автобусы. Но здесь, наверху, убирать лишь симпатия и я в ночи, и тепло постели, и звук его дыхания.

– Представляешь, я даже не помню, как здесь очутился. – Он озирается по сторонам, его лицо белеет в уличном свете, брови нахмурены.

Я наблюдаю, как постепенно оживают записки о вчерашнем дне, как появляется беззвучное мысленное о да !

Он поворачивает голову. Его губы точь в точь в паре дюймов от моего рта. Его дыхание теплое и сладкое.

– Как же моя персона по тебе скучал, Бог помог Кларк!

Мне хочется сказать ему. Мне хочется сказать ему, я не знаю, что именно теперь чувствую. Я хочу его, но меня пугает то, что я хочу его. Я не желаю, чтоб мое удача совсем зависело от другого человека, не желаю сделаться игрушкой в руках судьбы. Сейчас эмоции бьют чрез край, я испытываю и грусть, и эйфорию, и экстаз, и где-то в глубине души ми свербит пробегать от него, протекать со всех ног.

Он не сводит с меня глаз, мое лицо для него как открытая книга.

– Немедленно выбрось по сию пору мысли из головы. – Он притягивает меня к себе, и я смиренно расслабляюсь. Этот дядя всякий табель видит, где проходит край среди жизнью и смертью. Он понимает. – Ты слишком несть думаешь.

Его рука скользит по моей щеке. Я поворачиваюсь анфас к нему и прижимаюсь губами к его ладони.

– Просто жить, и все? – шепчу я.

Он кивает, а затем осыпает меня долгими, медленными, сладостными поцелуями, заставляя мое гарполит подобострастничать дугой, и я тону в море желания, вожделения и ненасытной жажды.

Его голос аккуратно негромкий рокот у меня в ушах. Он произносит мое имя. Произносит так, что оно ласкает ему слух.


Следующие три дня отложились у меня в памяти обрывочными воспоминаниями об украденных ночах и коротких свиданиях. Я пропустила групповые учеба на тему идеализации, благодаря этому ась? Сэм объявился у меня, при случае автор этих строк поуже собиралась уходить, и в результате однако закончилось смешением рук и ног, продолжавшимся до тех пор, в эту пору не зазвонил мои кашеварный таймер, сигнализируя Сэму, что надо чехлиться и сломя голову стремиться затрагивать Джейка. Дважды Сэм поджидал меня позже окончания смены в баре, и его рот на моей шее и его старшие щипанцы на моих бедрах заставляли меня разве не полностью перезабывать об унизительной работе в «Шемроке и кловере», то хотя бы отказываться от нее, впрочем, как и от моих промахов за вечер.

Я как могла сопротивлялась Сэму, но у меня ничто не вышло. Я перестала спать, сделалась рассеянной и витала в облаках. Я заработала цистит, но мне было наплевать. На работе аз многогрешный совершенно порхала, флиртовала с посетителями и жизнерадостно улыбалась в ответ на замечания Ричарда. Похоже, мое счастье было для нашего менеджера будто серпом по яйцам. Что было следовательно по его закушенной щеке и по постоянным мелким придиркам. На что ми как и было наплевать.

Я пела в дýше и лежала без сна, предаваясь мечтам. Я снова влезла в старую одежду: яркие кардиганы и атласные тапочки. Я словно погрузилась в пену счастья, при этом отдавая себя отчет, что пузырьки раным-рано или поздно лопаются.

– Я сказал Джейку, – сообщил ми Сэм.

У него был получасовой перерыв, и он остановился подзакусить недалече мой дома, в надежде поймать меня до ухода на работу в ночную смену.

– Сказал – что?

Сэм, которого привел в ужас муж холостяцкий работа питания, приготовил сэндвичи с моцареллой, помидорами черри и базиликом со своего огорода, и помидоры взрывались во рту всеми оттенками вкуса.

– Что ты решила, как мы его отец. Он давно приблизительно не смеялся.

– Но, надеюсь, ты не поделился с ним информацией о том, что его батюшка плачет впоследствии секса, да?

– Когда-то автор этих строк знала мужика, что равным образом где-то делал, – подала глас с заднего сиденья Донна. – Причем спирт по-настоящему всхлипывал. Мне даже итак неловко. Я, грешным делом, решила, что сломала ему пенис. – (Я удивленно уставилась на нее.) – Такое также бывает. Честное слово! В нашей практике была пара подобных случаев. Ведь так?

– Истинная правда. Ты не поверишь, каких всего посткоитусных травм ты да я не насмотрелись. – Сэм кивнул на сэндвич в моей застывшей в воздухе руке. – Я тебе неотменно расскажу, в некоторых случаях прожуешь.

– Посткоитусные травмы. Здорово! Мало нам других поводов для беспокойства!

Сэм откусил часть сэндвича и сказал:

– Положись на меня. Я тебя предупрежу.

– Раз уж зашел такого типа разговор, старина, – основные положения Донна, предложив нам бутылочку токи из своих запасов, – учти, я точно не поеду к тебе на вызов.

Мне нравилось находиться у них в «скорой». Сэм с Донной выбрали изрядно грязный практический род общения, сродный людям, навидавшимся всяких ужасов и относившимся к этому соответственным образом. Их черный комизм меня забавлял, и рядом с ними ми было на редкость уютно, потому что на фоне их рассказов моя дни со всеми ее завихрениями и странностями казалась что за притча! нормальной. Вот что моя особа узнала за время наших коротких совместных ланчей:


– Пожилые люди, мужской пол и женщины, старее семидесяти по большей части не жалуются ни на свое состояние, ни на оказанную им помощь.

– Эти самые пожилые мужской элемент и женщины во всякое время извиняются за «доставленное беспокойство».

– Выражение «пациент ОО» не относится к научной терминологии и означает: «Пациент обоссался и отрубился».

– Беременные женская полоть человечества оченно самобытно рожают в карете «скорой помощи». (Что меня крайне разочаровало.)

– Теперь пустое место не говорит «водитель „скорой“». Особенно самочки водители «скорой».

– Всегда отыщется порядком мужиков, которые в ответ на просьбу понять их мука по десятибалльной шкале называют количество одиннадцать.


Но когда Сэм возвращался затем дежурства и делился со мной впечатлениями, все его истории носили порядочно тёмный характер. Он рассказывал об одиноких пенсионерах; о страдающих ожирением мужиках, приклеившихся к экрану телевизора, так как избыточный достоинство не позволял им спуститься и подняться по лестнице; о молодых матерях, не говоривших по-английски и не умевших нанять комната экстренных служб, а потому вынужденных отсиживать один в четырех стенах сообща с кучей ребятишек; о людях, страдающих депрессией, о хронических больных и эмоционально зависимых.

Иногда, говорил Сэм, возникает такое чувство, так сказать сие типа заразному заболеванию, нет-нет да и необходимо смывать с кожи меланхолию нераздельно с запахом антисептика. А еще были вызовы на самоубийства; впоследствии долгих часов отчаяния люд сводили расчет с жизнью под колесами трамвая или в притихших ванных, где их тела когда оставались покоиться этак неделями или месяцами, все еще кто-нибудь не унюхивал противоестественный дух или не обращал внимания на переполненный почтовый ящик.

– А тебе когда-нибудь случается страшно?

Он пришел цельный в крови впоследствии вызова на огнестрельное ранение. И теперь лежал, заполняя во всех отношениях своим крупным веточка мою маленькую ванну, а вода по прямой на глазах розовела, поелику ему круглым счетом и не удалось хорошенько отмыться на станции скорой помощи.

– Ты не сможешь заниматься на этой работе, кабы будешь бояться, – нетрудно ответил он.

До того как стать парамедиком, Сэм служил в армии; и такая резкая череда профессии не считалась чем-то из ряда пошел уйди отсюда выходящим.

– Нас ценят, благодаря тому что сколько наша сестра людишки привычные и всякого навидались. Заметь, эти пьяные отмороженные ребятки пугают меня временем неизмеримо больше, чем в свое момент талибы.

Я сидела поблизости него на крышке унитаза, смотрела на это белеющее в розовой воде крупное клейстокарпий и чувствовала, что мне зверски за Сэма.

– Эй! – окликнул спирт меня, заметив набежавшую на мое моська тень, и протянул ко мне руку. – Я и правда в порядке. У меня важнецкий чувствительность на неприятности. Хотя моя произведение нисколько не способствует налаживанию личной жизни. Моя последняя подружка что-то около и не смогла привыкнуть. К долгим часам моей работы. Нередко по ночам. И к грязи.

– К розовой воде в ванной.

– Ага. Прости. У нас на станции душ не работает. Конечно, поначалу ми следовало съездить домой. – Он бросил на меня экой взгляд, что я моментально поняла, что он и не думал никуда заезжать. Он вытащил затычку из сливного отверстия, поэтому повернул краны до конца.

– А кем была твоя последняя подружка? – Я постаралась, дабы крик звучал ровно.

Нет, я вовсе не хотела вставать такой, как все женщины, тем более что он, оказывается, не был таким, как все мужчины.

– Иона. Агент в бюро путешествий. Очаровательная девушка.

– Но ты не был в нее влюблен?

– С чего твоя милость взяла?

– Никто не называет «очаровательной» любимую девушку. Это типа как говорят: «Мы останемся друзьями». Что означает лишение сильных чувств.

Мои рассуждения безоговорочно позабавили Сэма.

– И что бы пишущий эти строки сказал, если бы фактически был неравнодушен в нее?

– Ты бы принял весомый лик и заявил: «Карен. Кошмарный ужас», а потом замолчал или сказал бы: «Не хочу бредить об этом».

– Может, ты и права. – Сэм немного подумал и произнес: – Если честно, со временем смерти сестры мы весь не хотел нисколько чувствовать. Последние изрядно месяцев, проведенных у постели Эллен, страх до чего выбили меня из колеи. – И, покосившись на меня, он добавил: – Рак вообще фокус аспидски жестокая. Отец Джейка был без труда в кусках. Это часто бывает. Поэтому моя особа и решил, что им автор этих строк нужнее. Положа руку на сердце, я крепился только лишь потому, что хоть неизвестный вынужден был удерживать себя в руках.

Какое-то момент наш брат сидели молча. У Сэма покраснели глаза. Уж не знаю, то ли от мыла, то ли от тяжелых воспоминаний.

– Ну да ладно. Что уж греха таить, я тогда был не самым хорошим бойфрендом. А кто был твоим парнем?

– Уилл.

– Конечно. И никого по прошествии него?

– Никого, о ком ми хотелось бы вспоминать, – инстинктивно вздрогнула я.

– Луиза, во всем нам судьба ошибаться. И не стоит урекать себя за это.

Его кожа была горячей и мокрой, а пальцы таково и норовили вывернуться из моей ладони. Я выпустила их, от случая к случаю спирт начал чистить голову. И осталась сидеть, любуясь игрой плечевых мышц и влажным блеском кожи. Мне нравилась его слог мылить голову. Яростно, обстоятельно, стряхивая лишнюю воду на манер собаки.

– Я прошла собеседование для новой работы, – сказала я. – В Нью-Йорке.

– В Нью-Йорке? – Он удивленно поднял брови.

– Но я все равно ее не получу.

– Ужасно. Я всегда искал отговорка свалить в Нью-Йорк. – Он ушел с головой под воду, на поверхности остался лишь только вытянутый в улыбке рот. – Но ты однако сохранишь собственный наряд пикси, да?

И я зараз поняла, что тучи рассеялись. И сама не знаю почему, может, с целью накрыть его врасплох, я, одетая, залезла в ванну и поцеловала его в смеющиеся губы, очень довольная тем, что в этом мире, где так подумаешь упасть, поглощать уж на что самую малость надежное.


Наконец моя персона все же заставила себя возбудить квартиру в божеский вид. В выходной с утра до ночи автор купила кресло, коричневый аналой и маленький гравюра в раме, некоторый повесила над телевизором. И благодаря сим вещам фатера вяще не казалась таковский нежилой. А еще моя персона купила новое постельное исподнее и две подушки, повесила домашние винтажные имущество в шкаф, и теперь там, где некогда лежали дешевые джинсики и одиноко висело через силу короткое бельё из люрекса, царило фанатизм красок и фасонов. Одним словом, мне удалось обернуть мою безликую квартирку разве не в настоящий дом, то в некое его подобие.

В эту субботу у нас у обоих был выходной, который мы, не сговариваясь, решили скоротать вместе. Восемнадцать спокойных часов, когда-никогда ему не надо подслушивать этот жалоба у нас песней зовется сирены, а мне – звуки кельтской свирели и жалобы по поводу жареного арахиса. Как я сейчас успела заметить, в обществе Сэма минута бежало взяв два раза быстрее, чем тогда, в некоторых случаях мы куковала в одиночестве. Я придумала много занятий для нас двоих, но тут же забраковала половину из них, сочтя их очень жирно будет романтическими. Если честно, то меня терзали сомнения, не слишком ли легкомысленно с моей стороны вести с ним таково счета времени.

Я послала Лили эсэмэску.


Лили, пожалуйста, свяжись со мной. Я знаю, ты злишься на меня, но хотя бы позвони. Твой парк выглядит чудесно! Мне нужно, ради твоя милость научила меня за ним ухаживать. И что создавать с помидорами, плети уж абсолютно длинные. Может, сходим на танцы? Целую.


Я нажала кнопку «Отправить» и осталась сидеть, глядючи на экран телефона, но тут позвонили в дверь.

– Привет! – Сэм заполнил лицом вполне дверной проем. В одной руке у него был ящичек с инструментами, в другой – куль с продуктами.

– Господи господи мой! – ахнула я. – Ты ожившая привидение кому всего только не лень женщины.

– Полки, – сказал он. – Тебе нужны полки.

– О беби! Говори, говори…

– И домашняя еда.

– Вот именно! Докладываю, что я только лишь что-нибудь закончила.

Он бросил инструменты в коридоре и поцеловал меня, а когда да мы с тобой едва расплели объятия, прошел на кухню.

– Думаю, важнецки было бы спускаться в кино. Самый великоватый сильная сторона посменной работы – допустимость разгуливать на дневные сеансы.

Я проверила родной телефон.

– Только ничто кровавого. Я уже хоть сколько-нибудь устала от крови.

Он бросил на меня лицемерный взгляд:

– Что? Не любишь такое? Или это будь по-твоему напротив с твоими планами снижаться на «Зомби: пожиратели плоти»? А?

Я нахмурилась и бессильно уронила цыпки по тела.

– Никак не могу скрепиться с Лили.

– Но ты видать говорила, что она вернулась домой?

– Вернулась. Но она не отвечает на мои звонки. Похоже, она на меня до сих пор обижается.

– Ее друзья тебя обокрали. По-моему, это ты имеешь полное резон на нее обижаться.

Сэм начал вывинчивать из пакета продукты: салат-латук, помидоры, авокадо, яйца, травы – и аккуратно объединять в мой незначительный холодильник. Увидев, что я набираю стихи очередного сообщения, он сказал:

– Да ладно тебе! Она могла осыпать кровный мобильник, покинуть его в клубе или исчерпать лимит. Ты же знаешь подростков. Иногда прямо что поделаешь одарить им время, в надежде они самочки целое поняли.

Я взяла его за руку и закрыла дверцу холодильника.

– Мне надо тебе нечто показать. – (У него тотчас же загорелись глаза.) – Да нет, я о другом, бермудный мальчишка. Это мы отложим на потом.


Сэм стоял на крыше и рассматривал цветы.

– И ты не догадывалась?

– У меня и мысли эдакий не было.

Он опустился на железную скамью. Я присела рядом, и мы принялись разглядывать миниатюрный садик.

– Я чувствую себя прямо ужасно, – сказала я. – По большому счету автор обвинила ее в том, что она разрушает все, к чему прикасается. А она тем временем создавала для меня такую красоту.

Сэм пощупал листья томатов и встал, совершенно покачав головой:

– Ну хорошо. Тогда да мы с тобой съездим к ней и поговорим.

– Правда?

– Угу. Но сперва ланч. Затем кино. Ну и потом заявимся к ней домой. И тогда ей хорошенького понемножку по правилам некуда деваться. – Он поднес мою руку к губам. – Эй, расслабься. Все хорошо. Это говорит о том, что она вновь не совсем пропащая.

– Как тебе удается бытовать таким оптимистом? – прищурилась я.

– Просто не люблю, когда-когда твоя милость грустная.

Я не могла сказать ему, что с ним автор ни в жизнь не бываю грустной. Я не могла сказать ему, что он делает меня экий счастливой, что даже страшно. Я подумала о том, как приятно, что в холодильнике лежит принесенная им еда, и о том, как я жду его эсэмэски и поэтому безостановочно проверяю телефон, как я рисовала в своем воображении его обнаженное тело, в отдельных случаях на работе было затишье, за чего, так чтобы утаить предательскую красноту, приходилось в спешном порядке перепрыгивать на непробитые чеки или мастику для пола. Не гони лошадей , сказал ми моральный голос. Ты подошла больно близко.

– У тебя очаровательная улыбка, Бог помог Кларк, – слегка посмотрел на меня Сэм. – Это одна из многих вещей, за которые ваш покорный слуга тебя люблю.

Я ответила ему долгим взглядом. Тот самый молодой человек , подумала я, сложив щипанцы на коленях.

– Ладно, – озорно сказала я. – Пошли впялиться кино.


Кинотеатр оказался без малого пустым. Мы сели край о бок на заднем ряду на сиденье с отломанными подлокотниками. Сэм кормил меня попкорном из картонного ведерка размером с мусорное ведро, а я старалась не думать о приятной тяжести его щипанцы на своем голом колене, оттого который от случая к случаю ваш покорнейший слуга сие делала, то сразу теряла волокно сюжета.

Показывали американскую комедию о двух целиком не похожих союзник на друга копах, которых по ошибке приняли за преступников. Не то дай тебе ахти смешно, но я все равно смеялась. Сэм сунул ми в рот здоровущий кусок соленого попкорна, в дальнейшем вновь один, и я, кратковременно думая, прихватила его сосиски зубами. Он посмотрел на меня и медленно покачал головой.

– Никто не увидит, – проглотив попкорн, прошептала я.

Он удивленно поднял брови:

– Я уже через силу стар для подобных забав.

Но когда автор этих строк заставила его поворотиться на лицо ко мне и начала прикладываться к чему в темноте, он уронил попкорн и принялся проутюживать меня по спине.

И тут зазвонил мои телефон. Сидевшие прежде нами в количестве двух куверта публика возмущенно зашикали.

– Вы, двое, простите, пожалуйста! – С учетом того, что в зале нас сумме было четверо, я сочла своим долгом направлять приманка извинения к ним лично.

Я слезла с коленей Сэма и посмотрела на экран. Номер был незнакомым.

– Луиза? – услышала пишущий эти строки и только дальше поняла, кто это.

– Минуточку. – Состроив Сэму забавную рожицу, я вышла в фойе. – Извините, госпожа Трейнор. Мне пришлось… Вы меня слышите? Алло?

Фойе можно подумать вымерло; в огороженных шнурами зонах очереди не было, за прилавком автоматическое устройство для замороженных напитков безучастно перемешивал цветные кубики льда.

– Ох, слава богу! Луиза, я хотела бы наговориться с Лили.

И я положительно застыла с прижатым к уху телефоном.

– Простите?

– Я постоянно вспоминаю нашу встречу. И жалею, что все беспричинно обернулось. Мое поведение, вероятно, показалось… – Она замялась. – Как вы считаете, она может пойти завязать знакомство со мной?

– Миссис Трейнор…

– Мне бы желательно ей всё-таки объяснить. Последний годочек или около того аз многогрешный была капелька не в себе. Сидела на таблетках, от которых становилась чуть заторможенной. И я в такой мере растерялась, увидев вы на пороге своего дома, и, неравно честно, сначала не мудрствуя лукаво не поверила во всю эту историю. Она казалась ёбаный неправдоподобной. Но я… моя особа поговорила со Стивеном, и он по сию пору подтвердил, и вот мы сижу тогда целыми днями, пытаясь расчухивать произошедшее, и думаю… У Уилла была дочь. У меня снедать внучка. Я постоянно твержу сии слова. Иногда ми кажется, что мне всё-таки приснилось.

Выслушав ее необычно путаную речь, я сказала:

– Я вас славно понимаю. У меня в свою очередь возникло такое чувство.

– Знаете, она не выходит у меня из головы. Мне очень-очень неймется провести ее должным образом. Как вам кажется, она согласится пока что присест со мной встретиться?

– Миссис Трейнор, она больше у меня не живет. Но да. Конечно, я ее об этом спрошу, – потерянно взъерошив волосы, ответила я.


Оставшуюся деление киносеанса ваш покорнейший слуга просидела как на иголках. В конце концов Сэм, достоит фигурировать поняв, что я без труда смотрю на движущуюся картинку на экране, предложил ми уйти. Мы остановились рядком его припаркованного мотоцикла, и я передала ему собеседование с миссис Трейнор.

– Вот видишь? – обрадовался он, можно подумать ваш покорный слуга сделала в некоторой степени героическое. – Ладно, поехали в Сент-Джонс-Вуд.


Сэм остался прожидать меня на улице, а я подошла к дому и постучала в дверь, ультимативно выставив поначалу подбородок. Нет, на сей однажды аз многогрешный не позволю Тане Хотон-Миллер меня запугать. Я оглянулась на Сэма, и тот взбадривающе кивнул.

Дверь распахнулась. На пороге стояла Таня, в шоколадного цвета льняном миди и греческих сандалиях. Она оглядела меня с ног до головы, вовсе как в нашу первую встречу, чисто устраивая своеобразную проверку моему гардеробу. (Что слегка действовало на нервы, потому на мне был моего желанный шашечный саян из хлопка.) На губах Тани попросту на долю секунды появилась слабая ухмылка и тут же исчезла.

– Луиза.

– Простите, госпожа Хотон-Миллер, что нагрянула к вам без предупреждения.

– Что-то случилось?

Я растерянно заморгала:

– Ну, на самом деле да. – Я убрала упавшие на лицо волосы. – Мне звонила обращение Трейнор, матерь Уилла. Простите за беспокойство, но она жаждет завязать знакомство с Лили, а Лили что-то не берет трубку. Так что не могли бы ваш брат запросить Лили ми позвонить? – (Таня бросила на меня чудный созерцание из-под отлично выщипанных бровей.) – А нельзя ли непосредственно немедленно подозвать ее на пару слов?

В разговоре возникла длинная пауза.

– А с чего ваша сестра взяли, что это моя особа должна ее спрашивать?

Я сделала фундаментальный инспирация и начала говорить, сторожко подбирая слова:

– Понимаю, вы не любите взяв семь раз Трейнор, но сейчас, как мне кажется, это в интересах Лили. Не знаю, рассказывала ли вы Лили, но ее первая совещание с миссис Трейнор прошла не слишком гладко, и, в какой мере ми известно, госпожа Трейнор архи хочет эксплуатировать другой шанс.

– Луиза, Лили может делать все, что пожелает. Я только не понимаю, благодаря этому ваш брат меня впутываете в эту историю.

Я изо всех сил старалась не сорваться:

– Э-э-э… Может, потому, что вы ее мать?

– С которой возлюбленная беспричинно и не удосужилась связаться. От нее еще более недели ни слуху ни духу.

Я оцепенела. Холодный возмутительно сковал мои внутренности.

– Повторите, что вы сказали?

– Лили. Не удосужилась. Со мной связаться. Я надеялась, что после нашего возвращения симпатия во всяком случае приедет поздороваться, но нет, это ниже ее достоинства. Думает токмо о себе. Впрочем, как всегда. – Вытянув руку, Таня принялась расследовать близкие безупречные ногти.

– Миссис Хотон-Миллер, я думала, Лили с вами.

– Что?

– Лили. Вернулась домой. Когда вам приехали из отпуска. Она покинула мою квартиру… десяток дней назад.

Глава 18

Мы стояли посередь безупречной кухни Тани Хотон-Миллер, я смотрела на ее сверкающую кофемашину со ста восьмью кнопками, которая стоила, возможно, больше, чем мой автомобиль, и в сотый единожды рассказывала о событиях пирушка злополучной ночи:

– Было подле половины двенадцатого. Я дала ей двадцатку на такси и попросила откинуть ключи. И естественно, решила, что она вернулась домой. – Меня подташнивало. Я прошлась по барной стойки и обратно, поспешно пытаясь понять, что к чему. – Да, я понимаю, мне следовало проверить. Но она в большинстве случаев приходила и уходила, в отдельных случаях ей заблагорассудится. И мы с ней… Одним словом, взаимоотношения у нас были не то ради очень.

Сэм стоял близко двери, задумчиво потирая лоб.

– Значит, ни одна из вас о ней нисколько не слышала, так?

– Ну, я четверка или пять однова посылала ей сообщения, – сказала я. – И решила, что она старым порядком на меня злится.

Таня хоть не предложила нам кофе. Она прошла к лестнице и посмотрела наверх, по времени бросила зрение на часы, можно представить ожидая, при случае наша сестра уйдем. Меньше всего делов возлюбленная была похожа на мать, попросту подождите отдавать узнавшую, что ее малолетка пропал. Я слышала, как наверху однозвучно гудит пылесос.

– Миссис Хотон-Миллер, может, кто-нибудь уже в доме по малой мере отчего-то о ней знает? Кстати, а нельзя ли протестировать по вашему телефону, читала ли симпатия мои сообщения?

– Я вам говорила, – повернулась ко мне Таня, – я вам говорила, какая она. Но вы меня не слушали.

– Что ж, полагаю, мы… – начал Сэм.

Таня остановила его взмахом руки:

– И это сейчас не в первый раз. Нет! Она и раньше пропадала на несколько дней, хотя, по идее, должна была фигурировать в пансионе. Конечно, они тоже виноваты. Они были обязаны наблюдать за ней днем и нощно. Но нам позвонили всего лишь тогда, эпизодически возлюбленная исчезла на сорок восемь часов, и в тот присест наш брат подключили полицию. Одна из девочек в ее дортуаре строго ее покрывала. И это превыше мой понимания, благодаря чего они в жизнь не не знают, кто присутствует и кто отсутствует, особенно коли сообразоваться сумасшедшую плату за обучение. Фрэнсис даже если был пожалуйста начать им иск. Чтобы разобрать эту кашу, ему пришлось отойти в сторону каждогодный внушение директоров. Крайне неприятно.

Наверху отчего-то рухнуло, а потом послышался чей-то плач.

– Лена! Ради токмо святого, отведите их в парк! – крикнула Таня с порога кухни. – Вы ведь знаете, что она напивается. Балуется наркотиками. Она украла мои бриллиантовые серьги «Mappin and Webb». Она, естественно, не созналась, но это точно она. А они стоили все состояние. И я принципы не имею, что она с ними сделала. И еще цифровую камеру. – (Я вспомнила о своих пропавших драгоценностях, и у меня в утробе весь перевернулось.) – Да-да. Всего сего дозволительно было ожидать. Я вас предупреждала. А теперь прошу меня извинить. Мне действительно полагается направиться разобраться с мальчиками. У них ноне головоломный день.

– Но, надеюсь, вы вызовите полицию, да? Ведь ей всего делов шестнадцать, а она слыхом не слыхать около чирик дней.

– Вряд ли полицию сие заинтересует. Они уже не единовременно и не два с ней сталкивались. – Таня подняла в высоту рафинированный палец. – Исключена из двух школ за прогулы. Получила извещение за хранение наркотика класса А. За пьянство и нарушение общественного порядка. За магазинные кражи. Как это говорят? На мою старшуха не без этого нынешнее полицейское досье. Она постоянный ключ неприятностей. И хочу заявить со всей откровенностью, что даже разве архаровец в самом деле ее найдет и привезет домой, то она, коли ей беспричинно вожжища под хвост попадет, все равно смоется отсюда.

Мне вдруг получается горько дышать, словно бы ребра стянули проволокой. Куда могла полить ручьем Лили? И связано ли сие с тем парнем, поджидавшим ее у моего дома? Или с теми ребятами из клуба, что тусовались с ней в ту пьяную ночь? И как я могла состоять подобный беспечной?

– Но давайте хотя бы попробуем вытребовать полицию. Она ведь ничуть юная.

– Нет! Я не хочу впутывать семо полицию. У Фрэнсиса безотлагательно ахти трудное времена на работе. Он пытается оставить свое район в совете директоров. И если всплывет, что его термин упоминается в контексте полицейского расследования, это конец.

Сэм стиснул зубы:

– Миссис Хотон-Миллер, ваша дочечка в группе риска. Я уверен, что самое эпоха задействовать кого-нибудь еще.

– Если ваша милость их вызовете, я повторю им обещание в слово то, что только который говорила вам.

– Миссис Хотон-Миллер…

– Сколько раз в год по обещанию вас ее видели, мистер Филдинг? – Таня прислонилась задом к кухонной плите. – Вы что, знаете ее лучше, чем я? И это, наверное, вы ночь повторно не смыкали глаз, ожидая ее возвращения домой? Это вы потеряли сон? Объяснялись по поводу ее поведения с учителями и полицейскими? Извинялись до продавцами за украденные вещи? Покрывали долги по ее кредитной карточке?

– Трудные подростки чаще других попадают в беду.

– Моя дочь – филигранный манипулятор. Она наверняка с кем-нибудь из своих друзей. Как всегда. И я могу гарантировать, что через день-два Лили будет объявится здесь, пьяная в хлам, промеж ночи, или постучится в дверь Луизы выпросить денег, и тогда вас вновь горестно пожалеете, что она нашлась. Но, так или иначе, некто из нас впустит ее в дом, и она хорэ канючить прощения, и каяться, и лить крокодиловы слезы, а уже сквозь до некоторой степени дней возлюбленная притащит на хазу свою кодлу и что-нибудь украдет. И так до бесконечности. – Таня тряхнула головой, откинув назад золотистые волосы, и вызывающе поглядела на Сэма. – Мистер Филдинг, я была вынуждена использовать к психологу, с тем осилить хаос, который-нибудь Лили внесла в мою жизнь. А мне и так чрезвычайно трудно ухитряться с ее братьями и их… поведенческими проблемами. Но психотерапия помогает вы осознать одну жуть важную вещь: в какой-то время приходится в первую цепь уделить внимание о себе. Лили ранее стоит взрослая, дай тебе самой полагать решения…

– Она еще ребенок, – возразила я.

– О да, все верно. Ребенок, которого ваша сестра промеж ночи выгнали из своего на дому на улицу. – Таня Хотон-Миллер выдержала выше- воззрение с непоколебимым спокойствием человека, уверенного в собственной правоте. – Нельзя членить всё-таки лишь на черное и белое. Как бы нам сего ни хотелось.

– Но вы, похоже, ни в какой степени не обеспокоены? – Я гневно сверкнула на Таню глазами.

Но Таня Хотон-Миллер пусть даже бровью не повела:

– Если честно, то нет. Мне не привыкать.

Я попыталась черт знает что сказать, но она меня опередила:

– Луиза, у вас прямо объединение спасительницы, не так ли? Но моя донька не нуждается в том, с целью ее спасали. А если и так, то меня не может не смущать ваша биография.

Я задохнулась от возмущения, и Сэм скоро обнял меня за плечи. У меня еще вертелся на языке дьявольский ответ, но Таня Хотон-Миллер успела поворотиться ко мне спиной.

– Ладно, – подтолкнул меня к двери Сэм. – Пойдем отсюда.


Несколько часов ты да я катались по Вест-Энду, повременно сбрасывая скорость, так чтобы приглядеться в лица шумных, неустойчиво стоящих на ногах девиц и бездомных, кучкующихся под темными опорами моста. Мы заглядывали в ночные клубы, расспрашивая, не видел ли кто именно девочку с фотографии на моем мобильнике. Потом зашли в тот клуб, много Лили водила меня танцевать, а потом в парочку других – по словам Сэма, унывно известных как место тусовок малолетних любителей выпить. Мы проезжали мимо автобусных остановок, дешевых забегаловок с фастфудом, но чем длиннее длились наши поиски, тем яснее ваш покорнейший слуга понимала, что отыскать Лили на суетливых улицах Центрального Лондона – палый номер. Она могла фигурировать идеже угодно. Мне везде мерещилось ее лицо. Я снова отправила ей сообщение, а потом до этих пор одно, где написала, что она безотлагательно ми нужна и мы ищем ее, а когда ты да я добрались до моей квартиры, Сэм обзвонил до некоторой степени больниц проверить, не поступала ли к ним такая пациентка.

Наконец да мы с тобой устроились на диване, поклевали какой-то еды, попили чая и остались мотать срок в гнетущем молчании.

– Я чувствую себя самым ужасным родителем на свете. А ведь пишущий эти строки ей хоть не мать.

Сэм наклонился рядышком ко мне:

– Ты не можешь себя винить.

– Нет, могу. Разве неизвращенный куверта ловок прогнать со двора на ночь смотря шестнадцатилетнего ребенка на улицу, не проверив, гораздо дьявол пойдет?! – Я закрыла глаза. – Нет, я серьезно. Она может взяться идеже угодно. Ведь ее повадка тягача сызнова не означает, мнимый с ней ни плошки не случилось. Так? С ней может прийтись то, что бывает с малолетними бродяжками, которые полностью исчезают, а потом их истлевшие бренные останки находит псина в ближайшем лесу.

– Луиза!

– Я проявила слабость. Не захотела ее понять. И не подумала о том, что она, в сущности, еще ребенок. Была ребенком. Господи, если бы с ней что-нибудь случится, я себе в жизни сего не прощу! А там, на улице, какой-то горемычный куверта немедленно выгуливает собаку и понятия не имеет, что вот-вот увидит такое, что может разломать его жизнь…

– Луиза! – Сэм положил руку ми на колено. – Прекрати! Кончай свое рондо. Да, Таня Миллер была порядком раздражена, но тем не менее, возможно, она права, и Лили или покатится по наклонной плоскости, или позвонит в твою проем в три часа утра, и мы с тобой почувствуем себя круглыми дураками и обо всем забудем, но только до тех пор, доколь совершенно не повторится сначала.

– Но почему симпатия не отвечает на звонки? Ведь возлюбленная ведь должна понимать, что я волнуюсь.

– Может, она потому и не отвечает на звонки. – Сэм посмотрел на меня исподлобья. – Подростки любят драматизировать. Вполне возможно, ей даже мягко заградить тебя подергаться. Послушай, ныне автор сих строк сейчас сделали все, что могли. И… ми час идти. У меня раннее дежурство.

Он положил тарелки в раковину и прислонился к кухонному шкафу.

Я обратила на него невеселый взгляд:

– Прости. Не самое веселое почин для прочных отношений.

– Так ты считаешь, что нас с тобой связывают определенные отношения?

– Ну, я не совсем в таком случае имела в виду, – покраснела я.

– Да ладно тебе. Я шучу. – Он привлек меня к себе. – Я оценил твои активность уговорить меня, что я нужен тебе чудовищно для секса.

От него беспричинно здорово пахло. И даже смрад анестетика ни на копейку не мешал. Сэм поцеловал меня в макушку, и когда мы услышала, как за ним шепотом закрылась дверь, то уже, наверное, в сотый однова задалась вопросом: где же все ж таки Лили?


После его ухода моя особа забралась на крышу. Я сидела в темноте, вдыхая смрад жасмина, тот или иной Лили посадила округ бака для воды, и осторожно провела рукой по крошечным лиловым головкам аубреции, свешивающейся при помощи закраина керамических горшков. Я вглядывалась в сонные улицы и неожиданно поняла, что ноги одновременно перестали дрожать. Я снова отправила оповещение Лили, а затем стала предстоять к отходу ко сну, каждой клеточкой ощущая давящую тишину квартиры.

В тысячный разок автор этих строк проверила телефон, потом, на всякий случай, имейл. Ничего. Хотя нет. Письмо от Натана.


Мои поздравления! Старик Гупник ноне наутро сказал мне, что собирается поставить тебе работу! До встречи на Нью-Йорке, подруга!

Глава 19

Лили

Питер опять ждет. Она смотрит из окна и видит его близко машины. Он машет ей рукой и говорит:

– Ты мне должна.

Лили открывает иллюминатор и бросает взор в сторону магазинчика напротив, где Самир выставляет на улице поблизости дверей ларь со свежими апельсинами.

– Отвяжись от меня, Питер.

Он делает недовольное лицо:

– Ты ведь понимаешь, что тебя ждет…

– Я рассчиталась с тобой сполна. Просто не тронь меня в покое, хорошо?

– Лили, адски с бухты-барахты с твоей стороны… – Он выразительно поднимает брови.

Он продолжает ждать, и Лили становится не по себе. Ведь поуже помощью полчасика должна вернуться Луиза. Питер, какой неизменно околачивается около дома, конечно в курсе. Но вот симпатия садится в машину и выруливает на главную дорогу, не удосужившись зачислить поворотник.

Питер высовывает из окна автомобиля руку с зажатым в ней телефоном. Сообщение.


Лили, архи опрометчиво.


Раскрути бутылочку. На первый созерцание в корне невинная игра. Она и еще хорошо девочки из пансиона получили отчётливость хлобыстнуть в Лондон. Они украли губную помаду в «Бутс», купили суперкороткие юбочки в «Топ шоп» и бесплатно прошли в ночной клуб, благодаря чего почто были молоденькими и миленькими, а охранники на входе как всегда не задают лишних вопросов, кабы вам пятеро и вы молоденькие и миленькие, а там внутри, уже нагрузившись ромом и кока-колой, познакомились с Питером и его друзьями.

В результате в два часа ночи они оказались в чьей-то квартире на Мэрилебон-роуд. Она толком не помнила, как туда попала. Они, присев в кружок, курили и выпивали. Она отвечала «да» на все, что ей предлагали. Песня Рианны из стереосистемы. Синее кресло-мешок, пахнувшее освежителем воздуха. Николь блевала в ванной, идиотка. Лили потеряла контокоррент времени; 0:30, 0:17, 0:00… Затем бог знает кто предложил побренчать в «Правду или риск».

Бутылочка раскрутилась, задев пепельницу, окурки и пепел оказались на ковре. Признание незнакомой девочки: в прошлом году на каникулах, в эту пору ее старушонка спала подле на двуспальной кровати, она занималась сексом по телефону со своим бывшим парнем. Вся компания разом ахнула в приступе притворного ужаса. Лили рассмеялась.

– Нет-нет, – сказал кто-то.

Питер не сводил с нее глаз. Сперва ей сие аж польстило. Он был самым симпатичным парнем из всех. Скорее, мужчиной. Когда симпатия смотрел на нее, она отвечала ему смелым взглядом. Она вовсе не собиралась походить другим девчонкам.

– Крути!

Она передернула плечами, в отдельных случаях бутылочка указала на нее.

– Риск, – сказала она. – Риск – благородное дело.

– Лили отродясь не говорит «нет», – заявила Джемайма.

Оглядываясь назад, Лили вспомнила, что при этих словах Джемайма вроде бы со значением посмотрела на Питера.

– Ну ладно. Ты ведь в курсе, что это значит.

– Да неужели?

– Ой, это невозможно! – драматически всплеснула руками Пиппа.

– Ну тогда выбирай правду.

– Не-а. Ненавижу болтать правду. – Подумаешь! Она знала, что парни стушуются. И поэтому пусть даже глазом не моргнула. – Ну и где? Здесь?

– Боже мой, Лили!

– Крути бутылочку! – приказал единолично из парней.

Она не видела причин, в надежде нервничать. Она была чуть-чуть под кайфом, к тому же ей нравилось экономить невозмутимость, в то минута как остальные девчонки квохчут, правильно курицы, верещат и вообще ведут себя по-идиотски. Они такие фальшивые. Девчонки, которые могли вырывать противника на хоккейной площадке, думать о политике и о своей будущей карьере в области юриспруденции и морской биологии, в присутствии мальчиков напрямую на глазах глупели, суетились и вели себя по-девчоночьи, непрерывно взбивали шерсть и подкрашивали губы, можно представить честью лишали себя индивидуальности.

–  Питер

– Господи! Питер, дружище! Это ты.

Парни крикливо улюлюкают, так чтобы прикрыть свое разочарование, а возможно, и облегчение, что сия фиал их миновала. Питер, медлительно поднимающийся на ноги, его узкие кошачьи ставни смотрят на нее сверху головы остальных. Судя по манере говорить, хлопец крутой. В отличие от других.

– Здесь?

Она передернула плечами:

– Мне без разницы.

– Тогда в соседней комнате. – Он показал на дверь спальни.

Осторожно переступив вследствие вытянутые цирлы подруг, под пьяные крики и свист симпатия направилась следом за ним в спальню. Одна из девчонок схватила Лили за щиколотку, уговаривая одуматься, но она высвободилась. Она шла под прицелом чужих взглядов, чуть-чуть бравируя своей лихостью. Риск. Риск – благородное труд .

Питер закрыл за собой дверь, и Лили осмотрелась по сторонам. Постель была смята, узорчатое конверт выглядело так, будто его не стирали годами, и от него припахивало затхлостью. В углу лежала куча грязного белья, поблизости кровати виднелась переполненная пепельница. В комнате царила тишина, голоса за дверью на время стихли.

Она вздернула подбородок. Откинула взад копна и спросила:

– Ты действительно сего хочешь?

Он улыбнулся ленивой, насмешливой улыбкой:

– Я не сомневался, что в последний миг твоя милость пойдешь на попятную.

– С чего твоя милость взял, что я пошла на попятную?

Но ей пугающе не хотелось сего делать. Его лицо поуже не казалось ей таким красивым. Она видела едва свежий отсвет отверстие верно бесчувственный точка излома губ. Он демонстративно взялся за молнию на джинсах.

С минуту они стояли молча.

– Не хочешь, не надо. Мы просто выйдем отсюдова и скажем, что ты сдрейфила.

– Я не говорила, что отказываюсь.

– Тогда пишущий эти строки не понимаю, о чем речь.

Она вдруг перестала соображать. Голова основы тихомолком гудеть.

Лили еще успела сто раз в год по обещанию пожалеть, что вообще семо пришла.

Он театрально зевнул:

– Лили, ты меня утомляешь.

Яростный бряканье в дверь. Голос Джемаймы:

– Лили, ты вовсе не обязана сие делать. Давай. Мы можем по прямой в тот же миг полить ручьем домой.

Он смотрел на нее в упор.

– Лили, ты вовсе не обязана сие делать, – передразнил дьявол Джемайму.

Лили стояла молча, как в лихорадке соображая. Ну что уже такого страшного может случиться – в худшем случае двум минуты? Две минуты, вычеркнутые из жизни. Нет, она не струсит. Она ему пока что покажет. Она им по всем статьям снова покажет.

Он непринужденно держит в руке бутылку скотч «Джек Дэниелс». Она берет бутылку, открывает и отхлебывает, не сводя с него глаз. Затем возвращает бутылку и тянется к поясу его джинсов.


Фото на память, а то не поверят .

Она слышит беззаботный глумящийся звук насквозь гвалт в ушах, через пневмоналгия в затылке, потому возлюбленный очень схватил ее за волосы. Но все, паровик ушел. Похоже, согласно правилам ушел.

Она поднимает голову и слышит плевок в душу камеры мобильного телефона.


Пара сережек. Пятьдесят фунтов наличными. Сотня фунтов. Его аппетиты растут. Он отправляет ей сообщения.


Интересно, а что будет, когда ваш покорнейший слуга размещу сие в «Фейсбуке»?


Когда возлюбленная видит фотографию, ей хочется плакать. Он посылает ей фотография заново и снова: ее лицо, налитые кровью зеницы с размазанной округ тушью. Эта штука у нее во рту. Когда Лиза дома, случается укрывать светофон под диванную подушку. Телефон стал радиоактивной, токсичной вещью, которую нужно сохранять под рукой.


Интересно, а что подумают твои друзья?


После сего случая девочки перестали с ней разговаривать. Они были в курсе произошедшего, поскольку, когда-никогда Лили присоединилась к остальным гостям, Питер продемонстрировал фотографию всей честной компании. Он еще медленно без особой надобности подчеркнуто поправлял молнию на джинсах. Она сделала вид, лже- ей наплевать. Девочки уставились на фото, потом – в ужасе на нее и поспешно отвернулись, и по их глазам возлюбленная одновременно поняла, что их рассказы о минетах и сексе с таинственными партнерами не более нежели вымысел. Они были со всей полнотой фальшивыми. И врали обо всем.

Никто не считал ее храброй. Никто не восхищался тем, что она не струсила. Она была без затей Лили, потаскуха, дева с членом во рту. И при одной мысли об этом требушина просто завязывались узлом. Она хлебнула до этого времени водка и мысленно послала всех к черту.


Встречаемся в «Макдоналдсе» на Тоттенхэм-Корт-роуд.


Мама сменила замки от входной двери. Лили более не могла овладевать деньжата из маминого кошелька. И они заблокировали приступ к сберегательному счету.


У меня сильнее ничто нет.

Ты что, отнюдь за дурака меня держишь, чекушка богатенькая девочка?


Маме ввек дополнительно не нравились те серьги «Mappin and Webb». Лили надеялась, что та хоть не заметит их пропажи. Конечно, мамусенька сделала умильное лицо, нет-нет да и Тупой Урод Фрэнсис преподнес ей в подарок серьги, но после симпатия пробурчала, что не понимает, к чему было закупать ей бриллианты в форме сердца, от случая к случаю до сей времени знают, как это безвкусно, да и вообще, ей гораздо чище идут серьги в виде подвесок.

Питер посмотрел на переливающиеся камни так, кажется Лили предложила ему мелочь, что обычно дают на сдачу, и небрежно сунул серьги в карман. Он ел бигмак, и у него остался майонез в уголке рта. Всякий раз, как она видела Питера, ее начинало тошнить.

– Может, пойдем встретимся с моими приятелями?

– Нет.

– А как насчет того, с целью выпить?

Она покачала головой:

– Ну все. Это последнее. Серьги стоят изрядно тысяч.

Он скорчил недовольную рожу:

– Следующий крат принесешь наличку. Реальную наличку. Лили, я знаю, где ты живешь. И знаю, что у тебя симпатия есть.

Ей казалось, что она ввек не избавится от него. Он слал ей эсэмэски в неурочное время, лишая ее сна. И ту фотку, который раз и снова. Негатив фотографии сейчас въелся в сетчатку глаза. Она бросила школу. Начала упиваться с первыми встречными и шляться по клубам, вдобавок попервоначалу без особого желания. Все, что угодно, лишь бы не оставаться одиноко со своими мыслями и не слышать эвфонический побудка телефона. Она переехала туда, где он, по идее, не должен был ее найти, но он как ни говорите сделал ее и часами сидел в машине рядышком с домом Луизы, посылая тем самым молчаливое сообщение. Лили ажно основные положения размышлять о том, с тем говорить Луизе. Но что могла проделать Луиза? Ведь Бог помог самоё по себе была воронкой несчастий. Поэтому Лили открывала и тут же закрывала рот, при случае Лиза начинала располагать встречь с бабушкой или интересоваться, что Лили ела на завтрак. Что ж, создавать нечего, придется раз как-то узнавать самой.

Иногда Лили лежала без сна и гадала, что было бы, если бы папаша остался жив. Она могла мелочёвка очертить себя его образ. Папа бы беспременно схватил Питера за шкирку и велел даже если недалече не подходить к его маленькой девочке. А затем папа бы обнял ее и сказал, что все достаточно хорошо, что она в безопасности.

Но только вряд ли батяня стал бы совершенно сие делать. Потому что-нибудь дьявол был озлобленным квадриплегиком, которому инда не хотелось жить. Увидев те фотки, он бы несомненно содрогнулся и сказал, что она ему пуще не дочь.

Но она не могла его за это винить. Скорее всего, она поступила бы безошибочно так же.

Когда в последний крата возлюбленная околесица не принесла Питеру, он принялся надсаживать глотку на нее по прямой в середине Карнаби-стрит, обзывая ее никудышной, шлюхой, тупой маленькой потаскушкой. Он о ту пору остановил свою машину неподалёку с ней, а она ранее выпила банан двойных виски, так как боялась с ним встречаться, а когда некто принялся на нее шуметь и говорить, что она до этого времени врет, неутешительно заплакала:

– Луиза меня вышвырнула. Мама меня вышвырнула. У меня шиш черта с два!

Мимо, отводя глаза, поспешно проходили люди. Никто не остановился. Никто нуль не сказал, поелику в том, что парень орет на пьяную девицу в Сохо в пятницу вечером, не было нисколько необычного. Питер выругался и решительно повернулся к ней спиной, ровно и впрямь собирался уйти, но она знала, что об этом не запрещается было только лишь мечтать. А затем большая черная инструмент затормозила торчмя в середине проезжей части и резко развернулась, ослепив их белыми огнями. С тихим жужжанием опустилось стекольце со стороны водителя.

– Лили?

Она узнала его токмо сквозь пару секунд. Мистер Гарсайд. Он был где-то связан по бизнесу с ее отчимом. Его начальник? Партнер? Он перевел зырк с нее на Питера:

– У тебя всё-таки в порядке?

Она покосилась на Питера и осторожно кивнула.

Мистер Гарсайд ей не поверил. Она сразу поняла. Он припарковался у тротуара, накануне машиной Питера, и направился к ней, огульно из себя экой представительный, в темном костюме. Его окружала биополе властности и непрошибаемой уверенности. Лили внезапно вспомнила, как мама единою говорила, как бы у него очищать собственноличный вертолет.

– Лили, как насчет того, с целью приплюсовать тебя домой?

Питер посмотрел на нее и приподнял руку, в которой держал телефон, точно на дюйм. Чтобы возлюбленная знала.

И тогда симпатия открыла рот, и все, что она числа дней держала в себе, вырвалось наружу.

– У него в телефоне моя нехорошая фотография, и он угрожает обнаружить ее моим знакомым, и он требует денег, а у меня околесица не осталось. Я отдала ему все, что могла, и у меня всерьёз ни аза не осталось. Помогите мне, пожалуйста!

У Питера иллюминаторы полезли на лоб. Такого симпатия приметно не ожидал. Но Лили сие не волновало. Она была на грани отчаяния и очень устала, ей больше не хотелось говорить таковой фрахт в одиночку.

Мистер Гарсайд окинул Питера пристальным взглядом. Питер выпрямился и напряг плечи, чисто прикидывая, как бы побыстрей свалить отсюда.

– Это правда? – спросил мистер Гарсайд.

– Иметь в телефоне фотки знакомых девиц вовсе не преступление, – ухмыльнулся Питер. Жалкая бравада.

– И я сие нормально знаю. Но вымогать таким образом деньги – самое сегодняшний день преступление. – Мистер Гарсайд говорил спокойным тоном, не повышая голоса, точно бы разбирать объединение косточкам непристойные фотографии в середине толпы на улице было для него в порядке вещей. Он сунул руку во внутренний карман. – Итак, как долго требуется заплатить, с целью твоя милость исчез?

– Что?

– Твой телефон. Сколько твоя милость за него хочешь?

У Лили перехватило дыхание. Она растерянно переводила представление с одного на другого. Питер удивленно уставился на мистера Гарсайда.

– Я предлагаю дать взятку чистыми деньгами за твой телефон. При условии, что существует единственная повторение фотографии. Так?

– Мой телефон не продается.

– Тогда, молодка человек, долженствует сделать предупреждение тебя, что я собираюсь адресоваться в полицию и установить твою моська по данным о регистрации твоего автомобиля. А у меня жуть беда сколько друзей в полиции. Весьма… высокопоставленных друзей. – Он улыбался, но его усмешка совершенно не походила на улыбку.

А из ресторана в противность со смехом высыпала веселая компания. Питер посмотрел на Лили, после на мистера Гарсайда. И упрямо выставил впереди подбородок:

– Пять штук.

Мистер Гарсайд, что паки полез во внутренний карман, улыбнулся и покачал головой:

– Я так не думаю. – Он вытащил кошель и отсчитал пачку банкнот. – По-моему, сего паче нежели достаточно. Похоже, ты уже сторицею получил свое вознаграждение. А теперь телефон, пожалуйста.

Питера примерно загипнотизировали. После секундного колебания некто вручил мистеру Гарсайду телефон. Вот так просто. Проверив, на месте ли сим-карта, мистер Гарсайд сунул автомат в карман и открыл для Лили дверца автомобиля.

– Лили, полагаю, тебе минута отсюдова уезжать.

Она послушно залезла вглубь и услышала глуховатый удар закрывшейся двери. И вот они еще рванули с места, оставив оцепеневшего Питера позади. Похоже, Питер, как и Лили, так и не смог до конца поверить, что это не сон. Лили уставилась в зеркало заднего вида, наблюдая за тем, как фигура Питера становится весь слабее и меньше.

– Ты в порядке? – не глядя на нее, поинтересовался мистер Гарсайд.

– И это… все?

Покосившись на Лили, мистер Гарсайд заново посмотрел на дорогу:

– Полагаю, что да.

Она не могла поверить. Она не могла поверить, что опасность, нависавшая над ней столько недель, могла оказываться устранена гляди приближенно просто. Она повернулась к нему, неожиданно почувствовав беспокойство:

– Я вас куда прошу, лишь не говорите маме с Фрэнсисом.

Он слегка нахмурился, задумавшись:

– Ну, если твоя милость беспричинно хочешь…

Она облегченно вздохнула. И тихо сказала:

– Спасибо большое.

Он погладил ее по коленке:

– Опасный парень. Лили, ты бы за всем тем где-то поаккуратнее выбирала себя друзей.

И, не дав ей опомниться, снова-здорово положил руку на рычаг переключения передач.


Он даже глазом не моргнул, от случая к случаю симпатия сказала ему, что ей некуда идти. Он привез ее в отель в районе Бейсуотер и спокойно переговорил с администратором, тот или иной вручил ей источник от номера. У нее чисто скала с души свалился, нет-нет да и мистер Гарсайд не стал подавать ей стать у него дома. Ей не хотелось никому нисколько объяснять.

– Я заеду за тобой завтра, в отдельных случаях твоя милость протрезвеешь, – произнес он, пряча шмука в карман пиджака.

Она с трудом дотащилась до номера 011, не раздеваясь, повалилась на кровать и проспала четырнадцать часов подряд.


Он позвонил сказать, что встретится с ней за завтраком. Она приняла душ, достала из рюкзака какие-то барахло и даже прошлась по ним утюгом, так чтобы насмотреть незначительно побольше презентабельно. Правда, выравнивать возлюбленная не умела; такую работу завсегда выполняла Лена.

Когда симпатия спустилась в ресторан, мистер Гарсайд ранее сидел за столиком с недопитой чашкой мокко и читал газету. Он выглядел старше, чем она думала: редеющие копна на макушке, дрябловатая шея. В последний присест симпатия видела его на корпоративном мероприятии на скачках, где Фрэнсис перебрал со спиртным и ее маменька злобно шипела на него некоторый раз, когда-когда недалеко пусто не было, что не ускользнуло от внимания мистера Гарсайда, тот или иной лапидарно посмотрел на Лили, словно бы желая сказать: «Ох уж ми сии родители!»

Она села наизворот него, и он зараз опустил газету:

– М-да. Ну и как мы теперь себя чувствуем?

Ей было чертовски неловко, как прошлой ночным делом симпатия вела себя чрезвычайно стрела-змея театрально. Устроила несть шума из ничего.

– Намного лучше, спасибо.

– Хорошо спала?

– Очень хорошо, спасибо.

С минуту дьявол немигающе разглядывал ее, сдвинув на нос очки.

– Надо же, как официально!

Она улыбнулась. Она понятия не имела, что ей делать. Слишком быстро чудеса в решете было проявить себя в одиночестве с коллегой отчима. Официантка предложила ей кофе, и Лили не стала отказываться. Она покосилась на стойку со шведским столом для завтрака. Интересно, а за это желательно платить? Мистер Гарсайд, похоже, догадался, что ей не по себе.

– Пожалуй, тебе не мешало бы немножко подкрепиться. Не волнуйся. Все оплачено.

И снова уткнулся в газету.

Лили мучил вопрос, расскажет ли спирт родителям. А еще – что он нашел с телефоном Питера. Ей хотелось верить, что мистер Гарсайд остановил свою большую черную машину на набережной Темзы, открыл отверстие и швырнул мобильный телефон в темные бурные воды. Ее самым большим желанием было вовеки более не видеть ведь самое фото. Она поднялась и взяла со стойки круассан и фрукты. Она вдруг почувствовала, что просто умирает с голоду.

Пока симпатия ела, он читал газету. И ей следовательно любопытно, как они выглядят со стороны. Наверное, как самые обычные батя с дочкой. Интересно, а у него принимать дети?

– А вам да не сделаете не надо бытийствовать на службе?

Он улыбнулся, официантка налила ему пока что кофе.

– Я сказал им, что у меня важная встреча, – произнес он, отложив в сторону газету.

Она смущенно поерзала на стуле:

– Мне надо отыскать какую-нибудь работу.

– Работу… Ну-с, и какую именно?

– Не знаю. Я типа завалила экзамены.

– А что думают по этому поводу твои родители?

– Они не… Я не могу… В данный час они мной не слишком довольны. Я живу у подруги.

– А ты не можешь тама вернуться?

– Не сейчас. Моя подруга в свой черед в данный мгновение мной не слишком довольна.

– Ох, Лили, – вздохнул он.

Мистер Гарсайд уставился в окно, открыто отчего-то прикидывая в уме, впоследствии бросил взор на свои шикарные часы. Еще немного подумав, позвонил в офис и сообщил кому-то, что задерживается на встрече.

Она ждала, что будет дальше.

– Ты закончила? – Он положил газету в портфель и поднялся с места. – Тогда пойдем и составим план.


Она не ожидала, что он зайдет к ней в номер, ей было совестно за царивший тама бардак: мокрые полотенца на полу, отстойная дневная ассигнование на экране орущего телика. Она поспешно убрала часть в ванную, остальное засунула в рюкзак. Он притворился, мнимый ни плошки не заметил. Просто стоял, устремив разметанный лицезрение в окно, а когда симпатия к концу села на стул, повернулся к ней с таким видом, ровно только лишь без дальних разговоров разглядел целла номера.

– Очень недурственный отель, – сказал он. – Я обычно останавливался здесь, в некоторых случаях у меня не было сил ворочаться в Винчестер.

– Это там, где вы живете?

– Это там, где живет моя жена. Да. Мои дети еще давным-давно выросли.

Он поставил портфельчик на пол и присел на краешек кровати.

Лили как на пожар вскочила и взяла с прикроватного столика поминальник для гостей отеля, на случай разве придется черт знает что записывать. Звякнул ее мобильник, она взглянула на экран.


Лили, позвони мне. Просто позвони. Целую, Луиза.


Поспешно сунув автомат в задний карман, Лили снова-здорово села и приготовилась писать.

– Ну и что ваш брат думаете касательно того, что я вы сказала?

– Я думаю, Лили, что ты оказалась в весьма щекотливой ситуации. Откровенно говоря, ты еще усердствовать молода, ради работать. Сомневаюсь, что кто-нибудь захочет тебя нанять.

– Но я благой работник. Добросовестный. Я могу волочиться за садом.

– Ухаживать за садом! Отлично, возможно, тебе удастся поступить садовницей. Но позволит ли подобная занятие прокормиться – это уже прочий вопрос. У тебя имеются рекомендации? Ты когда-нибудь работала на каникулах?

– Нет. Родители всякий раз выдавали ми хватит за глаза денег на карманные расходы.

– Мм… – Он побарабанил рукой по колену. – Насколько автор этих строк понимаю, у тебя непростые взаимоотношения с отцом, да?

– Фрэнсис ми не родной отец.

– Я в курсе. И мне равным образом известно, что несколько недель взад твоя милость ушла из дома. Крайне прискорбная ситуация. Крайне прискорбная. Тебе, надо быть, весть одиноко.

У нее нечаянно запершило в горле, и на секунду ей показалось, как мистер Гарсайд полез в карман пиджака за носовым платком, но это оказался не платок, а телефон. Телефон Питера. Мистер Гарсайд постучал по нему раз, попозже сызнова раз, планзифтер загорелся, она увидела свое фото. И сердце враз чисто остановилось.

Он щелкнул по телефону, увеличив изображение. Ее щеки залились краской. Он смотрел на фотографию, казалось, целую вечность.

– А ты точно была ужас безотрадный девочкой, так-таки так?

Лили импульсивно сжала рукой кайма покрывала. С пылающим собой симпатия подняла голову и посмотрела на мистера Гарсайда. Он не сводил зыркалки с фотографии.

– Очень барахольный девочкой. – Наконец возлюбленный перевел на нее похотливый взгляд, его голос звучал вкрадчиво. – Пожалуй, в первую цепь нам нужно сложиться с тем, как ты будешь воздавать со мной за телефон и номер в отеле.

– Но… – начала она. – Вы не говорили…

– Ой, да соглашаться тебе, Лили! Такая прожженная девица, как ты, не может не знать, что в нашей жизни ни ложки не дается даром. – Он снова посмотрел на изображение на экране. – Похоже, тебе сие не впервой… Ты определенно спец своего дела. – (Лили почувствовала, как завтрак подкатил к горлу.) – Видишь ли, я могу бытовать тебе бог полезен. Приютить тебя, доколе твоя милость не встанешь на ноги, помочь совершить поступок начинай подъем по карьерной лестнице. А взамен попрошу не так полоз и много. Quid pro quo [23]  – ты ведь знаешь сие выражение? Вас в школе беспременно учили латыни, да?

Она резко поднялась с места, потянувшись за рюкзаком. Но мистер Гарсайд схватил ее за руку. И медленно убрал таксофон в карман.

– Лили, нуте не будем горячиться. Мы же не хотим, ради эту маленькую фотографию увидели твои родители, да? Одному Богу известно, что они могут о тебе подумать. – Он небрежно похлопал по покрывалу возле с собой. – На твоем месте я бы как следует обдумал нижеупомянутый шаг. Ну вот. Почему бы нам не…

Лили прямо вскинула руку, освободившись от его липких пальцев. Она распахнула дверца номера, выскочила открыто и, размахивая рюкзаком, стремглав помчалась по коридору.


В Лондоне пусть даже в предрассветные клепсидра очень кипит жизнь. Она видела автомобили, с нетерпением поджимающие на дороге ночные автобусы, такси, петляющие в потоке транспорта, мужчин в деловых костюмах, возвращающихся восвояси или продолжающих сидеть, не обращая внимания на молчаливых уборщиков, в кабинетах сильно освещенных офисных высоток. Она шла с опущенной головой, таща за собой рюкзак, от времени до времени забегая кинуть на зуб в ночные заведения быстрого питания, где низко надвигала на лоб башлык и делала вид, будто бы читает газету, поелику знала, что всегда найдутся желающие провалиться за ее туалет и завязать разговор. Брось, крошка, я только пытаюсь бытийствовать дружелюбным .

И все сие времена симпатия прокручивала в голове утренние события. Что не так в ее поведении? Что за флюиды от нее исходят? И что в ней кушать такого особенного, благодаря этому однако принимают ее за шлюху? Мистер Гарсайд назвал ее прожженной девицей, от этих несправедливых слов невозможно желательно плакать. Она словно съежилась, ненормальная ненавистью к нему. Одержимая ненавистью к себе.

Воспользовавшись своей ученической карточкой, она ездила на поездах подземный дворец до тех пор, на срок фон подземки не сделалась сверх меры пьяной и лихорадочно нездоровой. Тогда симпатия решила, что наверху хорошенького понемножку сколько-нибудь безопаснее. Остальное минута симпатия шла пешком – по мерцающей неоновыми огнями Пикадилли, повдоль покрытой свинцовой пылью Мэрилебон-роуд, мимо вибрирующих ночных баров Камдена, – широким шагом, с целеустремленным видом, серия с паузами течение всего тогда, от случая к случаю коньки начинали недомогать от безжалостных лондонских тротуаров.

Когда симпатия решительно выбилась из сил, пришлось взмолиться об одолжении. Она переночевала у своей подруги Нины, но Нина задавала сверх меры несть вопросов, и было окончательно очень слышать, как та обрадованно болтает внизу с родителями, в то миг как Лили, самая вековуша девчужка на всем белом свете, в это срок отмокает в ванне, в надежде отделаться от въевшейся в волосы грязи. Лили ушла вмиг со временем завтрака, ежели и Нинина мама, обратив на нее большого сердца исходный взор, ласково предложила остаться до сей времени на одну ночь. Две ночи симпатия провела на диване у девушки, с которой в свое период познакомилась в клубе, но та делила квартиру с тремя мужчинами, и Лили не могла дать позволение себя расслабать и нормально заснуть, а потому сидела, без остатка одетая, обняв себя за коленки, и до зари смотрела жопа с выключенным звуком. Еще одну ноченька симпатия провела в хостеле Армии спасения, слушая, как за перегородкой переругиваются двум девицы, и крепко сдавливая под одеялом рюкзак. В хостеле сказали, что можно взять душ, но ей не хотелось миновать вещевой мешок без присмотра в шкафчике. Она поела бесплатного супа и ушла. Но в основном симпатия несложно бродила, тратя при этом последние денежка на дешевый мокко и макмаффины с яйцом. Она утомилась и оголодала настолько, что ей следовательно хоть в петлю полезай думать и быстро реагировать, эпизодически мужской элемент из подворотни отпускали в ее код скабрезные словечки, а персонал стоячка просил не засиживаться за чашкой чая: будто хорошего понемножку, юная леди, посидели и будет.

И все сие момент возлюбленная ломала голову над тем, что говорят ее предки и что скажет им мистер Гарсайд относительно праздник фотографии. Она буквально видела потрясенное мурло матери и то, как Фрэнсис неспешно качает головой, можно подумать синь порох другого от Лили и не мог ожидать.

Она была таковский идиоткой.

Ей следовало вытащить телефон.

Ей следовало побить его ногой.

А заодно и мистера Гарсайда.

Ей не следовало переть на дурацкую квартиру того парня, и вести себя как форменная дура, и ломать свою дурацкую жизнь. На этом самом месте симпатия в большинстве случаев начинала плакать, и натягивать убор как можно подальше на лоб, и…

Глава 20

– Она – что? – В молчании госпожа Трейнор слышалось скептицизм и, как будто (хотя, наверное, в последнее миг ваш покорнейший слуга стала чересчур мнительной), осуждение, потому что мы в очередной разок не смогла сберечь то, что ей дорого. – А вы пробовали звонить?

– Она не отвечает на звонки.

– И она инда не пыталась сковаться с родителями?

Я закрыла глаза. Я до смерти боялась сего разговора.

– Она проделывала такое и раньше. Миссис Хотон-Миллер уверена, что Лили объявится с минуту на минуту.

Миссис Трейнор переварила полученную информацию:

– Но вы – нет.

– Миссис Трейнор, тут явно вещь не так. Конечно, я не ее мать, и все же… – азы автор и внезапно осеклась. – Но, так или иначе, возбраняется просиживать сложа руки. Поэтому автор этих строк собираюсь снова единовременно обшарить улицы, в надежде найти ее. Я только хотела сделать вы в известность о том, что происходит.

Она молчала не меньше минуты. А когда основания говорить, ее голос звучал сдержанно, но в нем слышалась непривычная решительность:

– Луиза, вас не затруднит, перед нежели вам уйдете, подать ми штучка телефона госпожа Хотон-Миллер?


Я позвонила сказать, что заболела, на скаку отметив, что холодное «понимаю» Ричарда Персиваля прозвучало несравнимо сильнее зловеще, чем его обычные бурные возражения. Я распечатала фотографии: снимок Лили из «Фейсбука» и наше селфи, которое симпатия сделала, при случае пишущий сии строки возвращались из клуба. Все утро автор колесила по центру Лондона. Я оставляла машину у тротуара с включенной аварийкой, а сама тем временем заглядывала в пабы, заведения быстрого питания, ночные клубы, где уборщики, трудившиеся в прокуренном полумраке, встречали меня подозрительными взглядами.

–  Вы, случайно, не видели эту девочку?

– А кто ею интересуется?

– Так вы ее видели?

– Вы что, из полиции? Мне не нужны неприятности.

Некоторые даже если находили извращенное приятность в том, чтоб потребно мной поиздеваться. Ой, та самая девочка! Каштановые волосы? Ну да, как бишь ее звали?.. Не-а. Никогда такую не видел . Похоже, ее вообще пустое место в жизни не не видел. И чем длительнее продолжались мои поиски, тем более безнадежной начинала показываться моя затея. Где, как не в Лондоне, полегчало итого раствориться? Кишащая людьми столица. Здесь допускается вместиться в миллион дверей или смешаться с бесконечной толпой. Я задирала голову, глядючи на высотные дома, и думала, что, бытовать может, особенно без дальних разговоров возлюбленная лежит в своей пижаме на чьем-то диване. Лили с легкостью подстрекатель рука и не стеснялась выканючивать одолжения, так что без дальних слов возлюбленная могла составлять с кем угодно.

И все же.

Я сама хорошенечко не понимала, что мною движет. Возможно, острог умоисступление при мысли о халатном отношении Тани Хотон-Миллер к своим родительским обязанностям, возможно, зрение вины, что я не сумела изготовить того, что, к моему крайнему неудовольствию, категорично не желала совершать Таня Хотон-Миллер. Возможно, вина была в том, что я на собственной шкуре испытала, как уязвимой может составлять юная девушка.

Однако, вернее всего, мной двигала привязанность к Уиллу. Итак, я шла пешком, и ехала на машине, и задавала вопросы, и вела с ним беспредельный мыслительный диалог, а мое ляжка тем временем начинало болеть, и я, сидя в машине, давала себя передышку, и жевала черствые сэндвичи, и поглощала бесчисленные шоколадки, и пригоршнями глотала болеутоляющие, так чтобы хватило сил двигаться дальше.

Уилл, несравненно возлюбленная могла деться?

Что бы твоя милость ес на моем месте?

И как всегда: Прости. Я тебя подвела .


Я отправила Сэму сообщение.


Есть новости?


Сейчас, когда-никогда мои мысли были неизменно обращены к Уиллу, я не решалась напрямую говорить с Сэмом, считая себя в некотором роде предательницей. Хотя и сама хорошенечко не знала, кого вот поэтому и есть в конце концов предаю.


Нет. Я обзвонил до сей времени службы экстренной медицинской помощи Лондона. А что слышно у тебя?

Немного устала.

Бедро?

Ничего такого, что такое? невозможно было бы отредактировать парочкой таблеток «Нурофена».

Заехать к тебе впоследствии дежурства?

Думаю, мне стоит удлинить поиски.

Только не ходи туда, куда-нибудь моя персона и сам не стал бы соваться. Чмоки.

Очень смешно. Чмоки-чмоки-чмоки.


– А ты искала в больницах?

Это звонила из колледжа моя сестра; у нее был пятнадцатиминутный пропуск в среде лекцией на тему «Изменения в политике пополнения доходных статей бюджета» и лекцией «НДС: европейская перспектива».

– Сэм говорит, что в больницы при медицинских институтах ни одна душа с такой фамилией не поступал. Он задействовал на ее поиски кучу людей. – Во время разговора автор безостановочно оглядывалась, будто надеясь в глубине души, что Лили оглянуться никак не успеешь выйдет из толпы ми навстречу.

– Как долго твоя милость ее ранее ищешь?

– Несколько дней. – Я не стала передавать Трине, что мне ажно когда-то как следует поспать. – Ну, я… э-э-э… отпросилась с работы.

– Так я и знала! Я знала, что из-за нее твоя милость влипнешь в неприятности. А начальник тебя флегматически отпустил? Кстати, что слышно касаясь твоей новой работы? Той, что в Нью-Йорке. Ты прошла интервью? Только, за бога, не вздумай сказать, что забыла.

Я не сразу сообразила, о чем сие возлюбленная говорит.

– Ах, ты об этом. Да. Меня взяли.

– Тебя – что?

– Натан сказал, что они слыхать одобрили мою кандидатуру.

Вестминстер уж наводнили туристы, которые толклись недалече стоек с безвкусным барахлом, украшенным английским государственным флагом. Все мобильники и дорогие камеры были нацелены на окутанный маревом Вестминстерский дворец. Увидев идущего ко мне дорожного инспектора, я, грешным делом, подумала, что ненароком нарушила какой-то антитеррористический закон, воспрещающий после этого парковаться, и поспешно показала рукой, что уже уезжаю.

Пауза в разговоре с сестрой затянулась. Наконец Трина нарушила молчание:

– Погоди-ка… Ты же не хочешь сказать, что ты…

– Трин, мне сейчас не до этого. Лили пропала. И я должна ее найти.

– Луиза? Послушай меня. Ты должна податься на эту работу.

– Что?

– Такой счастливый случай выпадает всего лишь единовременно в жизни. Лично мы отдала бы весь на свете за возможность извлечь гарантированную работу в Нью-Йорке… И жилье. А ты до нынешний поры имеешь циничность заявлять, что тебе без дальних разговоров не до этого!

– Все не так просто.

Дорожный сюрвайер направлялся ясно ко мне.

– Господи бог мой! В том-то и дело. Именно сие моя особа и пытаюсь тебе втолковать. Каждый раз, как у тебя появляется реальность формироваться дальше, ты даешь обратный движение и отказываешься от своего будущего. Словно… кажется на самом деле тебе вместе ничто не нужно.

– Трин, Лили пропала.

– Шестнадцатилетняя девица, которую твоя милость насилу знаешь, с полным набором родителей, а также бабушек и дедушек, свалила на пару дней, что, кстати, уже делала стократно и что бог характерно для подростков. А ты уж готова ради какой-то сикильдявки бросить на ветер самый колоссальный шанс, некоторый тебе рано или поздно либо выпадал? Блин! Признайся, тебе просто-напросто калачом не заманишь никуда ехать. Ведь так?

– На что, бес возьми, ты намекаешь?

– А на то, что тебе значительно уймись храниться за свою тупую работу и при этом неусыпно ныть. Тебе значительно уймись корпеть на попе ровно, и ничем не рисковать, и думать, личиной от тебя, бедняжки, ровным количеством околесица не зависит.

– Но я не могу видишь где-то побеждать и все бросить, не выяснив, что с Лили.

– Лу, ты в ответе за свою судьбу. И тем не менее тебя без устали выбивают из колеи события, которые твоя милость не в состоянии контролировать. Так в чем, собственно, дело? В чувстве вины? Ты что, до сих пор считаешь себя накануне Уиллом в долгу? Ты что, наложила на себя епитимью? И теперь готова возложить на алтарь собственной жизнью, потому как не смогла спасти его?

– Ты не понимаешь…

– Нет. Я все мазово понимаю. Я понимаю тебя лучше, чем ты сама. Ты не несешь ответственности за его дочь. Ты меня слышишь? Ее дела тебя никаким вполуоборот не касаются. И если твоя милость не поедешь в Нью-Йорк, о чем ми весь хоть в петлю полезай говорить, вследствие чего который зверски неймется тебя убить, я перестану с тобой разговаривать. Навсегда.

Дорожный ревизор подошел к моему окну. Я опустила стекло, во всех отношениях своим видом показывая, что у меня достопримечательный словца два с сестрой и я бы рада уехать, но мне не остановить наводнение ее слов, так что чудовищно извиняюсь. Он постучал по наручным часам, и я раболепно кивнула.

– Вот так-то, Лу. Подумай об этом. Лили не твоя дочь.

Разговор окончен. И я осталась сидеть, бестолково глядя на экран телефона. Затем поблагодарила дорожного инспектора и закрыла окно. А в голове вдруг всплыла фраза: Он единственный папа, которого автор всерьёз помню.

Я завернула за угол, подъехала к автозаправке и принялась рыться в завалявшемся в машине потрепанном телефонном справочнике, пытаясь вспомянуть наименование улицы, которое упоминала Лили. Паймор, Пайкраст, Пайкрофт. Потом нашла на карте Сент-Джонс-Вуд. Интересно, а сколько из того места выходить пехом до этой улицы? Минут пятнадцать? Похоже, в частности то, что нужно.

Тогда мы проверила фамилии близко с номерами домов на Пайкрофт-роуд. Есть! Номер полтинник шесть. От волнения у меня скрутило живот. Я вставила родничок в замок зажигания и выехала на проезжую часть.


И хотя отдаление в ряду резиденцией матери Лили и жилищем ее бывшего отчима составляло не больше мили, улицы, на которых находились их дома, отличались наперсник от друга, как день и ночь. Если Сент-Джонс-Вуд – это шикарные особняки, оштукатуренные или из красного кирпича, стройные круг тиса и большие блестящие аппаратура на подъездных дорожках, то Пайкрофт-роуд, где жил посвященный Марсу Стил, представляла лицом заброшенный уголочек двухэтажного Лондона, где растущие цены на объекты недвижимости вполне не коррелировали с внешним видом последних.

Я медленно проехала мимо автомобилей под навесом перевернутого мусорного бака и наконец нашла площадь для парковки недалече небольшого в домашних условиях с террасой в викторианском стиле, точные копии которого позволено было повстречать в любом районе Лондона. Краска на входной двери облупилась, на верхней ступеньке крыльца валялась детская лейка. Боже, сделай так, воеже Лили оказалась здесь, в глубине души взмолилась я. Целая и невредимая.

Я вышла из машины и поднялась на крыльцо.

Из-за двери доносились звуки фортепьяно – аккорд, повторяющийся по новой и снова, – приглушенные голоса. Поколебавшись, я неуверенно нажала на кнопку звонка, и музыка неожиданно смолкла.

Шаги по коридору – и дверь распахнулась. На пороге возник обросший подросток полет сорока, в клетчатой фланелевой рубашке и джинсах.

– Да?

– Простите, я хотела узнать… Лили, случайно, не у вас?

– Лили?

Я улыбнулась и протянула ему руку:

– Вы Мартин Стил, да?

Мужчина окинул меня пристальным взглядом и, замявшись, ответил:

– Возможно. Но с кем имею чистота разговаривать?

– Я друг Лили. Я… пытаюсь с ней связаться. Вот я и подумала, что она может фигурировать у вас. Или что вы, вероятно, знаете, где ее искать.

Он нахмурился:

– Лили? Лили Миллер?

– Ну да.

Мартиша Стил задумчиво потер подбородок и, оглянувшись на дом, сказал:

– Не могли бы ваша милость минуточку подождать?

Он исчез за дверью, ради предоставить указания кому-то, сидевшему за фортепьяно. Когда Мартюха по новой вышел на крыльцо, его подопечный заиграл гаммы первое дело робко, но потом однако больше выразительно.

Прикрыв за собой дверь, Мартя Стил чуть наклонил голову, можно подумать пытаясь постичь мои вопрос:

– Я прошу прощения. Вы меня сколько-нибудь озадачили. Вы друг Лили Миллер, да? Но почему вас ищете ее у меня?

– Потому зачем Лили говорила, что время от времени заходит к вам в гости. Вы ведь… были ее отчимом?

– Неофициально, конечно, но в каком-то смысле да. Однако сие обстановка издавна минувших дней.

– И вы музыкант? Водили ее в детский сад? Но вы тем никак не менее поддерживаете с ней отношения, да? Она утверждала, так сказать вам были жуть дружны. Что вызывало явное немилость ее матери.

– Мисс… э-э-э… – прищурился Мартин.

– Кларк. Луизка Кларк.

– Мисс Кларк. Луиза. В последний присест аз многогрешный видел Лили Миллер, когда-когда ей было высшая оценка лет. Таня решила, что для всех нас хорош паче моментально прервать любые контакты.

Я изумленно вытаращила глаза:

– Так вы утверждаете, что она у вас не появлялась?

Он на секунду задумался.

– Да, однажды возлюбленная приходила, сколько-нибудь парение назад. Но это было не самое удачное минута для визита. У нас без году неделю родился ребенок, и я пытался зачать преподавательскую деятельность, да и вообще, положа руку на сердце, я толком и не понял, чего, собственно, она от меня хотела.

– Значит, с тех пор ваша милость не виделись и не разговаривали, да?

– Если не считать праздник короткой встречи, то да. Как она поживает? У нее что, неприятности?

А из дома до нас доносились звуки фортепьяно: до, ре, ми, фа, соль, ля, си, до. До, си, ля, соль, фа, ми, ре, до. Вверх и вниз.

Я помахала ему рукой, пятясь внизу по лестнице:

– Нет. Все прекрасно. Извините за беспокойство.


На следующий концерт ваш покорнейший слуга вновь колесила по Лондону, целиком и полностью проигнорировав звонки от сестры и имейл от Ричарда Персиваля с пометками: «Срочно» и «Лично». Я каталась до тех пор, непостоянно от напряжения не покраснели лупилки и я не поняла, что езжу по заколдованному кругу и что у меня закончились деньжонки на бензин.

Домой ваш покорнейший слуга вернулась ранее за полночь, непоколебимо обещав себе, что попью чая, дам полчаса почить от трудов глазам, возьму банковскую карту – и снова в путь. Я сняла туфли, приготовила себя тост, но еда не полезла в горло. Тогда автор этих строк проглотила до сей времени двум таблетки обезболивающего и прилегла на диван, пытаясь уставить распределение в голове. Может, я что-то упускаю? Ведь должен же составлять контролька к решению проблемы. У меня стучало в висках и сосало под ложечкой от непреходящего чувства тревоги. Какие улицы мы забыла проверить? А что, разве симпатия еще покинула Лондон?

Пожалуй, время устремиться в полицию. Другого выхода нет. Пусть меня считают идиоткой и паникершей, но я не вправе испытать счастье безопасностью Лили. Я откинулась на подушки и на пять минут закрыла глаза.


Три часа через меня разбудил телефонный звонок. Я моментально выпрямилась, плохо понимая, на каком ваш покорнейший слуга свете. Взглянув на загоревшийся экран, я прижала таксофон к уху:

– Алло?

– Мы нашли ее.

– Что?

– Это Сэм. Мы нашли Лили. Ты можешь приехать?


В вечерней суматохе позднее разгромного проигрыша футбольной команды Англии, что сопровождалась пьяными драками с последующими телесными повреждениями, ни одна душа не заметил худенькую девочку в толстовке с надвинутым на лоб капюшоном, которая спала в уголке, врастяжку на двух стульях. И только эпизодически медсестра, отвечающая за очередность медицинской помощи, стала своеручно удостоверять пациентов, неизвестно кто растолкал девочку, и та по нужде призналась, что оказалась здесь, потому что после этого тепло, насухо и безопасно.

В результате Сэм, привезший в больницу старуху с астмой, заметил девочку, которую расспрашивала медсестра, у стойки регистратуры. И, проинструктировав нонкомбатант не отпускать беглянку, бросился звонить мне. Обо всем этом спирт доложил мне, когда-никогда ваш покорный слуга ворвалась в отделение экстренной медицинской помощи. Толпа в приемной вводные положения полегонечку рассасываться, детишек с высокой температурой поуже поместили неразлучно с родителями в боксы, а пьянчуг отправили по домам проспаться. В приемном отделении остались исключительно жертвы ДТП и пациенты с колото-резаными ранами.

– Они дали ей чая. Вид у нее целиком и полностью измученный. Похоже, она радуется внутренние резервы без затей со спокойной совестью отсидеться, – сказал Сэм и, заметив, как я встрепенулась, добавил: – Расслабься. Они ее не отпустят.

Я трусцой бежала по коридору. Сэм старался не отставать. И вот передо мной Лили собственной персоной, ровно ставшая не в эдакий мере ростом, с волосами, заплетенными в спутанную косичку, с пластиковой чашкой в худеньких ручках. Рядом с ней сидела сестра, просматривавшая папки с историями болезни. Увидев меня и идентифицировав Сэма, она наградила нас теплой улыбкой и уступила нам место. Ногти Лили, как я успела заметить, были черными от въевшийся грязи.

– Лили? – Я поймала созерцание ее темных измученных глаз. – Что… что такое? случилось? – (Она со страхом посмотрела на меня, впоследствии на Сэма.) – Мы тебя куда ни кинь искали. Мы были… Боже мой, Лили! Где ты пропадала?

– Прости, – шепнула она.

Я покачала головой, пытаясь одарить ей понять, что больше на нее не сержусь. Что это совершенно не важно. И все остальное как и не важно. Главное, что она цела и невредима.

Я протянула к ней руки. Она заглянула ми в глаза, сделала нарезка визави и прижалась к моей груди. Я сжала девочку в объятиях, чувствуя, как ее беззвучные всхлипывания смешиваются с моими. Все, что мне неотложно оставалось делать, – это благодарить Бога и, обращаясь к Небесам, в глубине души повторять: Уилл. Уилл, мы нашли ее.

Глава 21

В ту первую Нокс ваш покорнейший слуга уложила Лили в свою постель, и она проспала беспробудным сном восемнадцать часов. Проснувшись, дай тебе отобедать супа и помыться, она отключилась сызнова на восемь часов. Я легла на диване, заперев входную дверь, мучимая страхами, что она опять исчезнет, даже если автор выйду на улицу или сделаю сколь-нибудь резкие движения. Сэм заезжал к нам дважды, до и после дежурства. Он принес молоко, проверил, как там Лили, по прошествии зачем ты да я капелька пошептались в прихожей.

Я позвонила Тане Хотон-Миллер сообщить, что ее доченька безбедно нашлась.

– А я так-таки вас говорила. Но вы меня не хотели слушать, – злорадно произнесла она, и я выключила телефон, не дав ей или, существовать может, себя проговорить лишнее.

Я позвонила госпожа Трейнор и услышала судорожный, длительный дых облегчения. Она даже на время потеряла презент речи.

– Спасибо, – едва проговорила симпатия сдавленным голосом. – Когда автор смогу нагрянуть с ней повидаться?

И я наконец-то открыла имейл от Ричарда Персиваля, который-нибудь сообщал ми следующее:


Поскольку вас сделано было завершенно три официальных предупреждения, то, учитывая ваше безответственное связь к работе и неспособность держаться оговоренные контрактом требования, правительство бара «Шемрок равным образом кловер» (аэропорт) приняла урегулирование без промедления порвать с вами безвыездно трудовые отношения.


Он также просил меня как можно живей отвоевать униформу (включая парик), так как в противном случае с меня хорошенького понемножку взыскана полная себестоимость искомой униформы.

Я открыла имейл от Натана.


Где, сатана возьми, тебя носит? Ты видела моего финальный имейл?


Подумав о предложении мистера Гупника, я со вздохом закрыла компьютер.


На третий день, проснувшись на диване, я обнаружила, что Лили исчезла. У меня оборвалось сердце, но тут автор этих строк увидела, что окно в коридоре открыто. Поднявшись по пожарной лестнице, я обнаружила, что Лили сидит на крыше и смотрит на город. На ней были пижамные штаны, которые автор постирала, и мешковатый джемперок Уилла.

– Привет, – приблизившись к Лили, сказала я.

– У тебя снедать подача в холодильнике, – заметила она.

– Сэм со «скорой».

– И ты полила цветы.

– Это тоже его заслуга.

Она кивнула, словно бы ни ложки другого и не ожидала услышать. Я опустилась на скамью, и какое-то срок я нетрудно сидели в уютной тишине, вдыхая букет лаванды, высунувшей из тугих зеленых почек лиловые головки. Все растения в моем маленьком садике на крыше сейчас цвели пышным цветом. Лепестки и трепещущие листья оживляли невежда асфальт.

– Прости, что оккупировала твою постель.

– Тебе возлюбленная была нужнее.

– Ты развесила свою одежду. – Лили сидела, поджав ноги, волосья возлюбленная исправно махинатор за уши, но лицо ее оставалось бледным. – Самую красивую.

– Ну, полагаю, это ты навела меня на мысль, что не стоит хоронить ее в коробках.

Лили покосилась на меня и грустно улыбнулась, и от этой ее улыбки у меня защемило сердце.

День обещал существовать жарким, даже если уличные звуки были как будто приглушены ласковым солнцем. Тепло еще проникало в окна, делая бесспорный воздушное пространство белесым. Где-то внизу протарахтел мусоровоз, прокладывающий с дороги под аккомпанемент гудков и мужских голосов, по-под тротуара.

– Лили, что происходит? – осторожненько спросила я, не желая представлять функция обличительницы. – Конечно, я понимаю, что не имею полномочия задавать тебе вопросы. Ведь мы не член твоей семьи и вообще ни сваток ни кум тебе человек, но я пленительно вижу, что происходит черт-те что ахти плохое, и я чувствую… одним словом, я чувствую, что между нами установилась некая связь, потому твоя милость кардинально можешь доверить со мной тем, что у тебя наболело. – (Лили сидела потупившись и упрямо молчала.) – Я не собираюсь тебя судить. И не собираюсь никому отправлять тема нашего разговора. Я только… Просто твоя милость должна знать, что иногда выгодно сорвать булыжник с души. Тебе мгновенно достаточно легче. Обещаю. Мало-помалу твои печали пройдут, как дурной сон.

– И кто приближенно считает?

– Я. Лили, мне ты можешь рассказать все. Ничего не скрывая. Правда.

Она мельком посмотрела на меня и тотчас же отвернулась.

– Тебе сего не понять, – проронила она.

И тогда до меня нечаянно дошло.

Улица внизу один раз самобытно притихла, хотя, бытовать может, это я нечаянно оглохла, сохранив струнка слышать всего лишь в пределах разделявших нас нескольких дюймов.

– Я хочу оповестить тебе свою историю, – начала я. – Только нераздельно куверта на земле был в курсе, поелику долгие годы ваш покорнейший слуга не решалась ни с кем поделиться. Но, признавшись ему, я взглянула на мир вокруг, в том числе и на себя, другими глазами. И давай договоримся так. Ты в своем праве, не хочешь откровенничать – не надо. Но я тебе доверяю и открою свою тайну. Надеюсь, мой опыт тебе поможет.

Я ждала, что Лили начнет возражать, или сделает круглые глаза, или скажет, что ей сие по барабану, но она только что обняла себя за коленки и стала чутко слушать. Она слушала выше- описание о девочке-подростке, которая одним прекрасным летним вечор незначительно перестаралась с алкоголем в том месте, где, по ее мнению, было основательно безопасно, и пила возлюбленная не одна, а в компании подруг и воспитанных милых мальчиков из приличных семей, и атмосфера около царила праздничная, непринужденная и чуть-чуть сумасбродная, сермяга до тех пор, временно по прошествии текущий рюмки девчуга не обнаружила, что подруги черт знает куда испарились, сардонический сделался погромче и развязнее, а объектом шуток стала ранее симпатия сама. И я рассказала Лили, не вдаваясь в подробности, чем закончился оный вечер, как сестра, ни слова ни говоря, отвела девочку домой, босую, благодаря тому что что-то туфли возлюбленная потеряла, с кровоподтеками в интимных местах и с зияющей дырой на месте воспоминаний о тех страшных часах; но воспоминания оказались сверх меры живучи, они терзали ее, нависали над ней черной тенью, час с часу напоминая ей о том, что она самоё своим глупым, легкомысленным, безответственным поведением накликала заботы на собственную голову. И даже потом, минуя бессчетно лет, действие того злополучного года накладывали позитив на любой ее подвиг и, что самое главное, на ее самооценку. Вот потому-то, закончила я, так важно, с намерением нашелся человек, с него это станется отметить положительно простые слова: Нет. Это не твоя вина. Ты действительно ни в чем не виновата.

Я замолчала, за всем тем Лили продолжала с любопытством на меня смотреть. И по выражению ее лица нельзя было догадаться, чтó симпатия обо всем этом думает.

– Лили, я не знаю, что с тобой случилось или происходит сейчас, – осторожный продолжила я. – И твоя предание мамой клянусь не имеет нисколько общего с тем, что я тебе рассказала. Просто твоя милость должна понять: нет ничего такого, пускай хоть самого плохого, чем бы твоя милость не могла со мной поделиться. И клянусь, я в любом случае не выставлю тебя за дверь. Никогда. – Она по-прежнему непреклонно молчала. Тогда я, не желая ее смущать, встала и задумчиво посмотрела вдаль. – Знаешь, твой батяня один раз сказал ми весть важные слова, которые пишущий эти строки в жизни не не забуду: «Некоторые ошибки… прямо имеют в большинстве случаев последствий, чем другие. Но та Никта не должна определять, кто вы».

– Мой папа. – Лили приподняла голову.

Я кивнула:

– Ладно, не хочешь говорить, не надо. Но в любом случае твоя милость должна помнить, что твой гора был в полной мере прав. И последние недели, пес с ним месяцы, не должны сработать на твою жизнь. Да, я не слишком ладно тебя знаю, но я не слепая и вижу, какая твоя милость яркая, забавная, добрая, умная. И если сумеешь забить посредством прошлое, тебя ждет блестящее будущее.

– С чего твоя милость взяла?

– Ты похожа на него. Ты даже надела его джемпер, – шепотом добавила я.

Она подняла руку и задумчиво потерлась щекой о мягкую шерсть.

Я снова опустилась на скамью, в уме задав себя вопрос: не слишком ли километров ваш покорный слуга зашла, заговорив об Уилле?

Но затем Лили сделала фундаментальный инспирация и тихим, каким-то чужим, невыразительным голосом выложила мне все. Рассказала о парне, и о том мужчине, и о фото на мобильном телефоне, и о том, как она бледной тенью бродила в неоновом свете по улицам ночного города. Она говорила и плакала, ежась от воспоминаний, ее лицо сморщилось, будто у пятилетнего ребенка, и тогда автор придвинулась к ней и, в эту пору возлюбленная облегчала передо мной душу, гладила ее по волосам, и выплеснувшиеся открыто пустозвонство внезапно полились бурным потоком, прерываемым как только икотой и всхлипываниями. А когда Лили подошла к описанию последнего дня, она вцепилась в меня обеими руками, утопая в этом своем джемпере не по размеру. И она в сущности тонула. Тонула в море страхов, вины и раскаяния.

– Прости, – всхлипнула она. – Мне очень жаль.

– Тебе не за что канючить прощения, – ответила я. – И не о чем сожалеть.


В тот вечерок пришел Сэм. Он был архи веселым и милым, с Лили вел себя непринужденно, а когда возлюбленная сказала, что ей не хочется выскакивать на улицу, он приготовил нам пасту со сливками, беконом и грибами, а после ужина ты да я смотрели комедию о семье, которая заблудилась в джунглях, такая чисто странная околичности с нашей собственной семьей. Я улыбалась, и хохотала, и заваривала чай, но внутри у меня совершенно бурлило и клокотало от злости, которую ваш покорный слуга с трудом сдерживала.

И как только Лили легла спать, я поманила Сэма за собой на пожарную лестницу. Мы залезли на крышу, где нас верно последняя стержень в колеснице не мог услышать, и, усадив Сэма на кованую скамью, я выложила ему все, что несколько часов вспять рассказала ми Лили.

– Сэм, она боится, что это в жизни не не кончится. Ведь интертелефон остался у него.

Еще никогда в жизни мы не была в такой ярости. Весь вечер, смотря невидящими глазами на экран телевизора, я прокручивала действие последних недель, которые сейчас представали передо мной в новом свете. Я вспоминала, как тот чувак безлетно околачивался у подъезда, как Лили прятала от меня мобильный телефон под диванную подушку, как вздрагивала при каждом новом сообщении. Я вспоминала ее алогический повесть о том, какое успокоение симпатия испытала, решив, что худшее позади, и об охватившем ее ужасе, в отдельных случаях возлюбленная поняла, что попала из огня несомненно в полымя. У меня не укладывалось в голове, как у взрослого человека могло выпить до дна горькую чашу совести применить отчаянным положением решительно юной девушки.

Сэм предложил ми сделать реверанс рядом с ним, но мне было не усидеть на одном месте. Сжав кулаки и вытянув шею, я мерила шагами террасу. Мне хотелось выдергивать и метать. Я готова была порешить мистера Гарсайда. Заметив мое возбужденное состояние, Сэм поднялся и принялся разминать мои плечи, с тем по мере внутренние резервы повергнуть меня в чувство.

– Мне реально позывает его убить.

– Это можно подумаешь организовать.

Я оглянулась на Сэма проверить, шутит некто или нет. Похоже, как ни говорите шутит, к моему величайшему сожалению.

Тем временем на крыше следовательно баста прохладно, бриз усилился, и я пожалела, что не надела куртку.

– Может, нам стоит адресоваться в полицию? Это ведь самый реальный шантаж, будто нет?

– Он будет всегда отрицать. А спрятать радиотелефон для него плевое дело. И если ее матерь говорила правду касаясь мистера Гарсайда, то никто не поверит обвинениям Лили в адрес таково называемого столпа общества. Таким, как он, всякий раз удается выкрутиться.

– Но тогда как нам напасть у него телефон? Фотографию надо стереть. А иначе Лили не сможет перемещаться дальше. – Я дрожала как осиновый лист. Сэм снял куртку и набросил ми на плечи. Куртка до сей времени хранила приветливо его тела. – Мы не можем прямо-таки таково заявиться к нему в офис. Ее родители неотменно об этом узнают. А что, буде послать ему имейл? Написать – возвращай, старушка сволочь, телефон, а не то не идет в сравнение будет.

– Он вряд ли признается. И наверняка инда не ответит на имейл, с целью не оставлять доказательств.

– Ох, похоже, мастерство дрянь! – простонала я. – Значит, ей придется учиться когда-то с этим жить. Возможно, нам удастся ей объяснить, что он не меньше ее заинтересован в том, воеже замять эту историю. Да? Возможно, он просто избавится от телефона.

– И ты думаешь, она так нетрудно забудет?

– Нет. – Я устало потерла глаза. – Нет, я этого не переживу. Неужели этому говнюку по сию пору удовлетворительный с рук?! Хитрый, бесчестный в возврасте кила с лимузином…

На меня нечаянно приступ отчаяние. Если честно, я уже видела, что нас ждет дальше. Лили, ощетинившись, хорэ норовить отделаться от нависшей над ней тени прошлого. И от телефона с роковой фотографией зависело буквально все. Ее настоящее и ее будущее.

Думай!  – приказала автор этих строк себе. Подумай, как поступил бы Уилл. Он бы ни за что не позволил этому гаду иссякнуть сухим из воды. Значит, мне следует выстраивать стратегию так, как это сделал бы Уилл. Я рассеянно следила за потоком транспорта, ползущего мимо мои дома. И подумала о большой черной машине мистера Гарсайда, курсирующей по улочкам Сохо. Подумала об этом негодяе, некоторый подумаешь шагал по жизни в уверенности, что его ни в жизнь не прижмут к стенке.

– Сэм, – нарушила ваш покорнейший слуга молчание, – скажи, а существует такое лекарство, от которого может придержаться сердце?

Мой вопрос на время повис в воздухе.

– Ради бога, признайся, что ты пошутила, – опомнившись, произнес Сэм.

– Нет. Послушай. У меня идея.


Сперва возлюбленная нисколько не сказала.

– Ты будешь в безопасности, – заверила автор этих строк Лили. – И никто шиш не узнает.

К счастью, она не стала задавать вопрос, кто аз многогрешный задавала себя опять-таки и вновь с тех пор, как озвучила Сэму личный план. А с чего твоя милость взяла, что это сработает?

– Солнышко, я все отличный продумал, – кивнул Сэм.

– И никто, кроме вас, не знает…

– Никто ничто не знает. Только то, что он тебя домогался.

– А у вас позднее не будет неприятностей?

– Обо мне не беспокойся.

Нервно потеребив рукав, она прошептала:

– И вы не оставите меня с ним наедине?

– Ни на секунду.

Она задумчиво пожевала губу. Затем перевела лицезрение с Сэма на меня. И похоже, у нее созрело решение.

– Ладно. Давайте сделаем это.


Я купила третьесортный мобильник, заплатив за него наличными, позвонила на работу отчиму Лили и узнала от его секретарши стриптиз мобильного телефона мистера Гарсайда под предлогом, что мы с ним ходят слухи ну ась? ж дать пройти по стаканчику. В тот же вечер, еще до прихода Сэма, я послала Гарсайду сообщение.


Мистер Гарсайд, простите меня за то, что я вам если на то пошло ударила. Я просто психанула. И теперь хочу всё-таки уладить. Л.


Он тянул с ответом аж полчаса. Наверное, хотел, дабы Лили помучилась.


Лили, с какой стати пишущий эти строки надо с тобой разговаривать? Ты повела себя по-хамски, и это впоследствии всего, что я для тебя сделал.


– Хрен моржовый, – пробормотал присоединившийся ко мне Сэм.


Я знаю. Извините. Но мне оказывается нужна ваша помощь.

Лили, это не улица с односторонним движением.

Понимаю. Просто ваша милость застали меня врасплох. Мне нужно было период подумать. Давайте встретимся. Я дам вас то, что вы хотите, но сперва ваш брат должны отдать обратно ми телефон.

Лили, ты не в том положении, с намерением начитывать ми условия.


Сэм посмотрел на меня, наши зенки встретились, и я начатки чеканить ответ.


Даже если… моя персона буду весть бяка девочкой?


Пауза.


Вот пока что твоя милость меня воистину заинтриговала.


Мы с Сэмом переглянулись.

– Меня безотлагательно стошнит, – сказала я, продолжив печатать.


Тогда грядущее вечером. Я пришлю вас адрес, даже если буду аккуратно знать, что моей подруги не будет дома.


Когда наша сестра поняли, что ответа позволено не ждать, Сэм убрал автомат в карман и обнял меня.


Весь нижеприведённый число ваш покорнейший слуга места себя не находила от волнения, а Лили была как на иголках. Мы практически не притронулись к завтраку, и я разрешила Лили шмалить в квартире и, если бы честно, с трудом справилась с искушением взмолиться у нее сигаретку. Потом ты да я посмотрели какой-то фильм, едва прибрались в доме, и уже к семи тридцати, в отдельных случаях пришел Сэм, у меня этак разболелась голова, что я не могла говорить.

– Ты послал адрес? – спросила пишущий эти строки Сэма.

– Ага.

– Покажи.

В сообщении были исключительно местоположение моей квартиры и подпись в виде буквы «Л».

На что Гарсайд ответил:


У меня саммит в городе, и я буду в дальнейшем враз потом восьми.


– Ты в порядке? – спросил меня Сэм.

У меня скрутило живот. Стало несладко дышать.

– Я боюсь, что у тебя будут по поводу нас неприятности. А что, если бы твоя милость засветишься? Ты потеряешь работу.

Сэм покачал головой:

– Ничего не случится.

– Эх, зря пишущий эти строки втянула тебя в эту авантюру! Ты был таким добрым, а я отплатила тебе черной неблагодарностью, подставив под удар.

– Все будет хорошо. Расслабься и дыши глубже. – Сэм беспечно улыбнулся, но взгляд у него был напряженным.

И тут в комнату вошла Лили. Она облачилась в черную футболку, джинсовые шорты, черные колготки и ярко накрасилась. Она выглядела бог знает как красивой и при этом беда юной.

– Ты как, ничего? – спросил ее Сэм.

Она кивнула. Ее лицо, как всегда немножечко смуглое, ничуть как у Уилла, было по-особенному бледным. А глаза казались огромными.

– Все пройдет на ура. Уверен, это займет не больше пяти минут. И Лу не отойдет от тебя ни на шаг. Хорошо? – Голос Сэма звучал удобно и ободряюще.

Мы чуть ли не десять однажды по сию пору отрепетировали. Мне хотелось, с намерением телекс слово в слово отскакивал у Лили от зубов.

– Я знаю, что делаю.

– Отлично, – сказал Сэм, сцепив руки. – Без четверти восемь. Пятиминутная готовность.


Он оказался пунктуален, должно спихнуть ему должное. В 20:01 зазвонил домофон. Лили нервно вздохнула, а когда автор сжала ее руку, сказала в переговорное устройство:

– Да-да. Она ушла. Поднимайтесь.

Похоже, он не догадался, что она приготовила ему ловушку.

Лили впустила его внутрь. Я наблюдала за ней по причине приоткрытой двери спальни и видела, как дрожит ее рука, поворачивающая родничек в замке. Гарсайд пригладил кудряшки и оглядел прихожую. На нем был благой мышиный облачение и дорогая рубашка. Сунув во внутренний наперсный сборник ключи от машины, он просканировал квартиру бусинками глаз. Я непроизвольно стиснула зубы. Какой стандартный парень довольно стремиться девочки, которая надлежит ему во внучки? Ведь дьявол старее ее по меньшей мере на сорок лет. И вообще, как у него отбою нет совести принуждать ребенка своего коллеги?

Он был напряжен и явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Я припарковал машину за домом? С ней синь порох не случится?

– Думаю, нет, – шумно сглотнула Лили.

– Так ты думаешь? – Он попятился в сторону открытой входной двери. Он явно относился к той породе мужчин, что считают, мнимый власть является неотъемлемой частично его самого. – А как насчет твоей подруги? Или кто дальше снова владетель этой квартиры. Они точно не вернутся?

Я затаила дыхание. И почувствовала на пояснице твердую руку стоявшего за спиной Сэма.

– Ой нет! Все будет в порядке. – Лили как с неба свалился обезоруживающе улыбнулась. – Она еще целый век не вернется. Входите, не стесняйтесь, мистер Гарсайд. Вы что-нибудь выпьете?

Он посмотрел на нее так, как бы впервой видел.

– Как официально! – Он сделал стадия поначалу и закрыл за собой дверь. – У тебя снедать скотч?

– Сейчас посмотрю. Проходите в гостиную.

Лили направилась в сторону кухни, Гарсайд, снимая на ходу пиджак, – за ней. Когда они наконец-то оказались в гостиной, Сэм вышел из спальни, протопал в своих тяжелых ботинках по коридору и запер входную дверь, положив звякнувшие ключи в карман.

Гарсайд очумело повернулся и увидел у себя за спиной Сэма, а рядом с ним – Донну. Картина маслом. Два парамедика в одинаковой униформе застыли как вкопанные предварительно дверью. Он посмотрел на них, затем на Лили и явно смешался, пытаясь понять, что происходит.

– Здравствуйте, мистер Гарсайд, – выйдя из спальни, сказала я. – Полагаю, у вас глотать нечто, что следует обернуть моему другу.

У Гарсайда на лбу вмиг выступила испарина. В мгновение ока некто стал мокрым как мышь. Я даже не думала, что такое возможно. Он принялся сыскивать глазами Лили, но она спряталась за мою спину.

Тем временем к нам присоединился Сэм. Мистер Гарсайд насилу-насилу доставал ему до плеча.

– Телефон, пожалуйста.

– Вы не имеете полномочия ми угрожать.

– Мы вам не угрожаем. – Я чувствовала, как сильно бьется сердце. – Мы только хотим заразиться взад телефон.

– Вы заблокировали ми выход, что я расцениваю как угрозу.

– Вы ошибаетесь, сэр, – вмешался в разговор Сэм. – Если бы автор сих строк вас в самом деле угрожали, то не преминули бы сообщить, что мы с моей коллегой можем связать вы неуклонно на этом месте и сделать вас инъекцию дихипранола, каковой замедляет биение и приводит к полной остановке сердца. Вот это было бы реальной угрозой, т